Чтение онлайн

— Как так?

— Да так: «homme» это обозначает и мужчину и человека. Одновременно… Обидно!

— Да, ведь народная мудрость говорит же, — ядовито ввернул Полмаркса, — «селедка — не рыба, баба — не человек»…

— Иди ты к чорту со старыми глупостями… Вот почему я д'Артаньяшку люблю, что у него мозги светлые и честные.

— А и верно, — заступилась и Таня за художника. — Право, наш д'Артаньян — стоющий парень. Пусть, может, не так, чтобы внешне боевой, так не всем же петухами быть! А душа у него чудесная. И мозги и совесть — не вам чета.

— Совесть? А с чем ее едят? Дай-ка мне полкила этой твоей совести закусить водку. А еще советская девка! Этакие «духовные» уклоны… А что вы, дядя Миша, про д'Артаньяна нашего думаете?

Пенза неторопливо пожал широкими плечами и вынул трубку изо рта. Глаза его были оживленными и веселыми.

— Да, как сказать… Мало я его знаю А только любопытно, что самые счастливые люди в жизни — идеалисты и мученики.

— Мученики? Какого дьявола им счастливыми быть?

Опять Пенза пожал плечами. — Ну, очевидно, счастье не в набитом желудке. Есть что-то другое, что привлекает человека и делает его жизнь осмысленной. «Не хлебом единым жив человек»…

Но такая философия не интересовала подвыпившую молодую компанию. Только Таня внимательно смотрела на задумчивое лицо своего соседа и понимающе улыбалась ему. — Довольно тебе, Танька, нашего дядю Мишу монополизировать! — раздался возглас Полмаркса. — Запевай лучше студенческую про Коперника.

Таня подмигнула Пензе и тот послушно взялся за бутылку, не переставая удивляться тренировке советской молодежи: они могли выпить несравненно больше, чем молодежь старого времени…

Через полчаса появился в дверях художник, навьюченный многочисленными свертками и пакетами. Когда его стали авралом [26] разгружать — все только охали и ахали: столько вкусных штук было им принесено.

— Святая яичница! — орал в восторге Полмаркса. — Да ведь это прямо, — он не находил даже слова, чтобы выразить свой восторг. — Это… прямо, чорт побери, сверхклассически.

— Да ты, д'Артаньяшка, миллионером заделался? Скудова это у тебя?

— А это я только что премию за декорацию получил. Мы скоро в МХАТ [27] новую пьесу ставим. Так вот за образцовое и- срочное выполнение награду выдали. И немалую… Так что жрите на здоровье за мой талант.

— Ого… Молодец!.. А какая там пьеса пойдет?

— «Дни Турбиных». Из времен гражданской войны в Киеве. Шикарная пьеса — прямо, как жизнь, так просто и без всяких фокусов… На следующей неделе премьера. Вся Москва, можно сказать, будет… Может, даже и сам Сталин.

— Ну вот! Станет Сталин по театрам ходить! Есть ли у него для этого время?..

О, бездонные желудки… Пенза с удовольствием смотрел, как быстро уничтожаются привезенные д'Артаньяном припасы и вспомнил, как когда-то, до войны, он и сам, в свое юнкерское время, мог уничтожить все, что находилось на столе. Хорошее времечко было! Без кровавых вопросов, тяжелой борьбы, лжи и притворства. Как это говорил Пушкин про такой возраст:

Ему, старому закаленному солдату, было хорошо сидеть «инкогнито», как рабочему авиазавода, в этой простой веселой компании молодежи. Здесь он чувствовал себя не марша* лом, не полководцем, не заговорщиком, а «своим» парнем, товарищем, родным… И эта милая девушка сбоку, с ее особенным очарованием. Несмотря на то, что она могла с полным правом быть названа красивой, из нее не исходили, обычные для сознающей себя красивой, женские флюиды секса. Она была проста, как весенний полевой цветок. И так же очаровательна, как такой цветок, по сравнению с оранжерейным роскошным растением… Обычно женщины как-то волновали его мужские нервы, возбуждали его, привлекали. А эта девушка смягчала его, растормаживала его напряженные нервы. И глядя на ее красивые улыбающиеся губы, ему вовсе не хотелось прильнуть к ним жадным мужским поцелуем, а только просто ласково улыбнуться в ответ на ее улыбку. Думая об этом, он повернулся к Тане и заметил, что та с каким-то недоверием и даже подозрением, смотрит на него.

— Что это вы, Таня?

— Скажите, Миша… Только по совести… Это все (она повела жестом в сторону привезенных художником закусок) не на ваши деньги куплено?

Пенза весело рассмеялся. Ведь этакая обостренная чуткость у этой девушки! Другие уписывают закуски за обе щеки, вовсе не интересуясь, откуда прилетела эта скатерть самобранка… Он взглянул на д'Артаньяна и потом, открыто глядя в глаза Тани, спокойно ответил:

— Да, что вы?.. Я же ведь сюда с пустыми руками пришел — как гость на ваше угощение. Вот в следующий раз угощение опять за мой счет будет. Хорошо? Могу я как-нибудь пригласить вас в действительно хороший ресторан и угостить первоклассным ужином? А, Таня? С настоящим французским шампанским?.. А?

Девушка вздохнула и слабо улыбнулась. Видимо, ее голова уже начинала кружиться от выпитой водки.

— Ах, Миша, Миша… Вы прямо, как злой соблазнитель… Не нужно бы верить ни одному вашему слову… И не соглашаться… Но что же с вами сделаешь?..

— Значит согласны? Слово?

Девушка тяжело вздохнула, словно сдаваясь, и закрыла длинными ресницами глаза…

— Чего там, — раздалось с другого конца стола, где опять разгорался какой-то спор. — Что ты мне своего Кутузова тычешь? Варшаву до Кутузова еще и Суворов брал! Экая невидаль — Твоя Варшава! Да мы поляков били всегда, как хотели…

— Да? «Как хотели»?.. А вот в 1920 году сели в калошу.

Осаженный в своем патриотическом ажиотаже, Ведмедик замялся.

— Ну, так что?.. Не взяли тогда, — возьмем потом. Придет свое время.

— А чего нам нужно опять с ними задираться? Земли нам, что ли, не хватает?

— Да не то, что земли… А просто подраться охота, — откровенно сказал Ведмедик. Его розовое, полудетское лицо как-то не соответствовало его воинственным намерениям. — Такая уж у нас планида — драться… Знаешь, ведь, ровно две трети своей истории Россия всегда с кем-нибудь дралась… Генерал Кульнев — тот, помнишь, который мельком в «Кутузове» показан был, так он прямо так и сказал: «Люблю, — говорит, — матушку Рассею: она всегда где-нибудь с кем-нибудь да дерется…»

Все засмеялись, только лицо д'Артаньяна осталось хмурым.

— Чего тут ржать? Грустить нужно, что столько тысяч лет люди, разумные существа, без драки жить не могут. Словно нельзя иначе жизнь устроить, без выпускания кишек друг другу.

— Да иди ты к чортовой матери, художник несчастный, — презрительно отозвался Полмаркса. — Коровка Божья!.. Крови боишься! Брось… Человеков много на свете. А если будет мало, — баб мобилизуем.

— Что мы тебе — инкубаторы для производства военных пополнений? — взвилась Варя.