Заговор красного бонапарта
Шрифт:
Слова эти были сказаны так, что девушка поверила сразу же. Ее тело выпрямилось и дыхание замерло.
— Ты?.. Ты? В самом деле?
Тухачевский молча кивнул головой и лицо Тани просияло.
— Вот так хорошо! Вот счастье-то! Голубчик ты мой, Мишенька! Как я там буду с тобой счастлива! На воле, вдали от твоих противных дел. Много, много вместе… Ну, конечно, теперь я с радостью поеду и буду тебя там ждать. Ох, как ждать… Дорогой ты мой! — воскликнула Таня, стремительным движением прижимаясь к плечу Пензы, и в голосе ее задрожали слезы. — Ты не знаешь, как крепко я тебя люблю и как чудесна жизнь… Только бы хоть немножко, хоть изредка, хоть капельку побыть с тобой вместе.
Тухачевский хотел добродушно-насмешливо улыбнуться в ответ на этот шквал нежности, но, к его удивлению, горло его сжала легкая спазма волнения. Сияющая волна любви, излучавшаяся от Тани, проникла в его сердце и сделала его ответную улыбку и поцелуй нежнее и ласковей, чем он сам ожидал. Каменное жестокое сердце старого солдата впустило в свою тьму тоненький лучик нежности и любви…
Глава 10
В стане улыбающихся врагов
Париж, 26 декабря 1936 года.
Мой дорогой Ведмедик!
Ну и до чего же я была рада получить твою открыточку, что ты жив, здоров и на свободе. Крепко, крепко целую тебя за это. Полмаркса наш куда-то выслан, а относительно д'Артаньяна — ни слуху, ни духу. Не знаешь ли ты что-либо о нем?
Ну и как ты, дурья твоя черепушечка, мог только подумать, что я тебя совсем, совсем забыла? Вот свинтус! Вот гляди, какое тебе длиннющее письмо накатала, благо, что одна тут торгпредская дама едет в Москву и прямо там без цензуры в ящик бросит. Не подведи! Не показывай никому!
Я в Париже уже целых 10 дней. Завтра начинаются состязания. Если наши ребята и девчата не выиграют, — я прямо с Кузнецкого моста вниз головой брошусь с отчаянья и позора… Ну, да ничего — вздуем, как в бубен. Ты только смотри у меня: сам-то не подгадь — выбей 105 очков из 100 возможных..
Париж действительно столица всего мира… Больше он или меньше Москвы по числу жителей, — это еще дело спорное, но что красота — это уж, брат, действительно. «Классически», как сказал бы наш Полмаркса. Мы все, — нас в контрольной комиссии 5 человек, — живем в общежитии торгпредства, бывшей гостинице. В каждом номере телефон, уборная, ванна. Признаться, я в первые дни по три раза горячие ванны брала — просто прелесть, как приятно! Конечно, наша русская баня ку-у-у-да симпатичнее, но и ванна тоже не так уж плохо. Только ты, Ведмедик, насчет ванны ребятам там не рассказывай, а то потом засмеют: только попади им на зубок.
Товарищи из полпредства и торгпредства взяли нас, азиатов, на буксир и показали все парижские достопримечательности. Ну, прежде всего, конечно, Эйфелева башня. С верхушки ее чуть что не Москву увидишь. Я так даже оттуда на восток, в сторону белокаменной нашей, воздушный поцелуй послала. Как это, брат, поется:
Как ни тепло чужое море, Как ни ясна чужая даль: Не им развеять наше горе, Размыкать русскую печаль…Но этак, по справедливости сказать, — здорово здесь жизнь налажена. Все удобно и «прикладисто». Ты вот, чудак, не верил, что в Париже тоже метро есть. И, брат, еще какое, — куда обширнее нашего, московского. Ну, может быть, не такое шикарное, но удобно — страх — в любую дырку Парижа мигом доставляет. Я как-то от компании отбилась (потом си-и-ильный влет был мне за это) — так мигом сама до дому доехала. И вообще тут люди, так сказать, «непуганые». Говорят, что никого без ордера даже арестовать не могут. В дом без специального разрешения полиция войти не имеет права. Только, признаться, я этому не верю… А может быть… Тут государство тоже есть, но его не чувствуешь. Выходит, что государство для граждан, а не граждане для него… Никаких тебе «шершавых глаз» нигде не видать — словно французского НКВД и нету вовсе. Да я не верю: не может этого быть!
С языком мне пока туго, да и язык какой-то странный. Вместо девяносто говорят: «четырежды двадцать и десять». Или «делать любовь» — противное выражение… Главная церковь тут называется «Наша дама из Парижа» — не поймешь ничего. Но зато — купить можно всего, чего только душа хочет — лимоны, апельсины; в магазинах — прямо глаза разбегаются. Я уже все свои деньги истратила — подарки нужно же в Москву привезти. Не бойся, и тебя не забыла, — купила тебе самую лучшую смазку Винчестера для твоего автомата. Везде радио, велосипеды. Я сперва не верила, что у каждого рабочего велосипед есть. А и правда! Да и вообще тут в воскресенье миллионера от рабочего не отличишь. Я все время думала, что это буржуи. Даже ладони просила показать — а и верно — рабочие! Мозолей да машинной грязи не подделаешь.
Много тут, брат, удивительного… Никто никого не расстреливает, не арестовывает. Никаких фашистов и видом не видать… А какие, брат, кинофильмы! Прелесть! Веселые и никакой тебе политики… Умеют люди жить… Право, народишко тут совсем не плохой, хотя дураки. Тут недавно какой-то ловкий пройдоха дал в газете объявление: «Немедленно переведите мне по почте 100 франков. А то завтра будет УЖЕ ПОЗДНО»… Так нашлись тысячи дураков, которые ему послали по 100 франков — испугались, что завтра будет поздно… А то вот еще: один ловкий жулик всерьез сообщил, что скоро будет второй всемирный потоп и все погибнут. И он, мол, срочно строит большой ковчег с ограниченным количеством кают. Спешите запасаться билетами!.. Так этот ловкач миллионы сделал… Наши советские люди умнее: их такими штучками не обманешь. У них толковые головы, хотя насчет культурности — дело плохо. Нашим ребятам строго-настрого запретили пальцами сморкаться, а то скандал, — словно мы дикари какие. Но и то верно, по сравнению с парижанами, мы просто дикари… Кстати, тут парижанки — шик, красота. Какая-нибудь этакая «фря» нацепит что-нибудь пустяковое, но куда полагается и смотришь — красиво, или, — как тут выражаются, — элегантно… Европа — одно слово… Не наша Азия. Совсем другая жизнь.
Туговато мне часто приходится с французским языком. Тут ведь говорят, как из пулемета. Но я уже не стесняюсь. Как чуть там что — я блок-нот сую — «экриве»… Ну, а если написано, — я уж тут понимаю. А меня, — надо сказать, — все понимают — прямо парижанкой скоро заделаюсь. Смешно сказать, но только в Париже я поняла, что по-французски можно даже и басом говорить. А я всегда думала, что это язык деликатный — не для баса…
Тут, брат, — не падай в обморок, — тротуары моют горячей водой с мылом. И вообще жизнь здесь веселая и мирная. По секрету говоря, мировой революцией и не пахнет. Коммунистов никто за зря не арестовывает и не расстреливает. Живут все мирно, хотя и ругаются, но без террора. Как это поется:
Жили-были, Не тужили И другим давали жить…Только в Париже я стала понимать, что в жизни есть не только работа и долг, а просто и удовольствие. Ей Бо, приятно тут жить. Ты скажешь, верно — «обуржуазивается наша Танька». А, небось, пришел бы сам сюда в оружейный магазин, — глаза бы разбежались. Охотничье оружие — хоть на слонов — без всяких разрешений купить можно. На пулевое — пустяковое разрешение полиции. Да и вообще не строго, не то, что у нас.
Нам тут уже многое показали — поводили по музеям. Я прежде всего Венеру побежала смотреть. Не понравилась она мне — просто толстая баба. И куда ее руки делись — никто сказать не может. И как, в каком положении руки у нее были — тоже никто догадаться не может. Самое, пожалуй, интересное — могила Наполеона. Представь себе — круглый бассейн, только без воды. По краям внизу — знамена, которые Наполеон отвоевал. Говорят, там и русские есть… Но нечего хвалиться — у нас ихние тоже есть… В средине бассейна черный мраморный гроб с останками императора. Торжественно, но, право, совсем неуютно. То ли музей, то ли декорация. Я вспомнила три наших русских могилы — Кутузова, который этого самого Наполеона разбил, — тихий склеп со свечками и покоем, Толстого — между трех берез на Ясной Поляне, — хорошо и спокойно там лежать великому старику. И потом Шевченко — он еще при жизни сам просил:
Як умру, то лоховайте Мене на могилi Серед степу широкого На Вкраiнi милой, Щоб лани широкополi I Днiпро i кручi Були виднi? було чути Як реве ревучий…Там вот, на высоком берегу Днепра, на холме — его могила. Оттуда он чует, как ревет его любимый Дшпр… «Лежит у степу». Это, брат, по-нашему, по-русски. Широко! А то — театр. Если уж могила, то нужно, — если кто верующий, — молиться. Если нет, то чувствовать смерть и жизнь. А то. Ну, да ладно — это так, к слову пришлось. Многое я повидала, Ведмедик. Совсем иначе теперь жизнь вижу и понимаю. Ну, да об этом писать не буду — расскажу, когда встретимся. Между прочим, я себе тут шелковых чулочек напокупала — никогда их в жизни не видела. Ах, какая прелесть! Ты, Ведмедище необтесанное, в меня совсем. окончательно втрескаешься, когда увидишь в чулочках. Ужас, как красиво…
Только ты там, брат, не подгадь: нам этот самый распрекрасный Париж нужно вздуть. Хоть мы и зимой стреляем, а тут слякоть, — вздуть нужно, хоть кровь из носу… Хотя мы, с точки зрения французов, и дикари (пожалуй, немножко это и правда), тем более вздуть их нужно — «знай наших, мол»!.. А то мне стыдно будет домой вернуться…
Ну, будь здоров, дорогушенька! Не унывай: приеду, ей Богу, расцелую. Твоя Таня.
P.S. (это здесь так пишут, когда в конце письма что-либо добавить хотят). Если встретишь Пензу (хотя вряд ли, но все-таки), поблагодари его. Думаю, что это именно он тебе помог выцарапаться из тюряги. Только это о-о-о-чень, брат, большой секрет. Когда-нибудь узнаешь. Жуткая тайна!
В Лондоне Тухачевского встретили с холодной, сдержанной вежливостью. На вокзале в почетном карауле стояли высоченные гвардейцы в традиционных красных мундирах и громадных мохнатых шапках. Приветливо, белыми английскими зубами, улыбались представители военного министерства, генерального штаба и прессы.
В сопровождении военного атташе, комдива Путны, — старого знакомца по гражданской войне, — низенького, угрюмого и молчаливого человека, Тухачевский посетил штаб, казармы, доки, военные заводы, полигоны. Всюду были порядок, покой и чисто английская уверенность в незыблемости сегодняшнего и прочности завтрашнего дня. На пытливые вопросы маршала о масштабах военных приготовлений англичане, улыбаясь, отвечали, что при сумасшедшем прогрессе современной военной техники, по их мнению, нет смысла готовить что-либо-впрок, а нужно лишь быть готовыми к стремительному разворачиванию военной промышленности и притом по самым новейшим образцам оружия. В свою очередь, Тухачевского спрашивали о военном потенциале СССР, на что маршал отвечал официальными цифрами, не забывая указаний Сталина о «дымовой завесе». Путна служил переводчиком, ибо Тухачевский не был вполне уверен в своем английском языке, а темы подчас были очень ответственные и трудные. Одно дело вести обыденный «домашний» разговор, а другое — отвечать на официальные военно-политические вопросы…
Путна, которого Тухачевский не видал много лет, понравился маршалу. Он был ясноголовым, толковым, спокойным эстонцем и в какой-то степени имел независимые суждения. Видимо, какие-то стороны советской действительности производили на него тягостное впечатление. В всяком случае, когда англичане как-то, с удивленным любопытством и плохо скрытым презрительным недоумением, стали расспрашивать о предстоящем «процессе 17» — «параллельном троцкистском центре», с участием бывших советских министров и воротил, он уклонился от обсуждения этой темы, сделав весьма кислое выражение лица. Когда же один из английских офицеров, в неофициальном порядке, спросил, как могло вообще случиться, что председатель Коминтерна, старый революционер, — к тому же еврей, — Зиновьев оказался на службе у Гестапо, он резко оборвал спрашивавшего и сказал, что он — простой солдат и в высшую политику своей страны не вмешивается. И что он-де имеет такт не спрашивать у англичан, как может случиться, что король отрекается от трона из-за женщины. Англичанин поперхнулся, покраснел и замолк. Взглянув на Путну, Тухачевский заметил на его тонких губах усмешку, но на лбу у него показались складки досады и даже боли. Очевидно было, что положение военного представителя Советского Союза Путны часто тягостно. Тухачевский с интересом отметил это и в свободную минуту в клубе полпредства, после воспоминаний о гражданской войне, где они оба одновременно получили по ордену «Красного знамени», разговорился с атташе по душам.
— Видите ли, Михаил Николаевич, — тихо и угрюмо говорил Путна. — Вы не поверите, как порой тяжело мне тут. Надо сказать прямо: нас здесь боятся и презирают. Боятся потому, что знают, что мы подняли военную мощь страны на очень большую высоту… А презирают за то, что у нас во внутренней политике остались приемы и методы времен начала революции. А ведь прошло уже 20 лет… И теперь все это никак не может объясняться требованиями революционного момента — «лес рубят, щепки летят», — а иначе: некоей потребностью «ам сляв» в палке, кнуте, нагайке, казнях и прочих вещах…
Путна как-то испытующе взглянул на маршала и, заметив его внимание и сочувствие, продолжал:
— Позвольте мне быть с вами откровенным, как со старым боевым товарищем. Я должен признать, что последние политические процессы повредили русскому имени в необычайной степени. Иностранец не понял всей этой неразберихи и только закрепился в мнении, что Россия продолжает оставаться сплошной Азией и варварством… Вы вот слыхали вопрос того белозубого наивного англичанина… А ведь он-то по существу прав: чем объяснить все такие вот явления — процессы, признания, приговоры, расстрелы и прочее? Неудивительно поэтому, что газеты всех стран полны ядовитыми выпадами против нас. Возьмите, например: Вандервельде, вождь 2-го Интернационала, прямо так и сказал: «СССР — единственная страна, где нет коммунистов»… Какой-то турист вспомнил, как при приезде афганского короля Аммануллы где-то его сопровождавшие выехали в цилиндрах. И как все мальчишеское население встречало и провожало их восторженным ревом: «Цирк приехал!».. Другие газеты вспоминают слова Пушкина: «Дернула же меня нелегкая родиться в России с умом и талантом!»… Или еще: «Жизнь по направлению от запада к востоку постепенно теряет свою ценность»… Или как Наполеон сказал: «Поскреби русского и отыщешь татарина»… Кто, в самом деле, поверит тому, что Зиновьев и Каменев были платными агентами Гестапо?.. Что везде враги, везде шпионы — даже на самом верху. Если в России этому не верят, то что же сказать про Европу? Как выразился Андрэ Жид, писатель французский: «О России врут с восторгом и говорят правду с ненавистью». А правда-то жгучая и омерзительная… Если в самой России не верят, но молчат, то здесь не верят и говорят… И вот сияющая идея СССР — социализм, царство справедливости на грешной земле — оказывается под градом насмешек… А это… это так больно!
Тухачевский с вниманием и симпатией посмотрел на затянутого в щеголеватый мундир Путну. В голосе того было столько горечи и чувства, что трудно было предположить, что он играет какую-то роль. Просто человека, очевидно, прорвало. Молчал, молчал, накапливалась эта вот горечь и, наконец, перед старым боевым товарищем, к которому есть доверие, эти признания и вырвались. В ответ на взгляд Тухачевского Путна ответил таким же прямым и откровенным взглядом. Только на лбу его еще не разгладились складки мучительного напряжения.
— Ну, а если бы, — тихо и словно небрежно уронил Тухачевский. — Если бы в России кое-что переменилось — я говорю про внутреннюю политику, конечно — Англия стала бы иначе к нам относиться?
Глаза Путны блеснули.
— Ну, разумеется! Ведь сейчас все мы — позвольте поставить точку над { — чувствуем себя представителями какой-то азиатской деспотии.
Он выговорил эти слова ясно и открыто, не спуская глаз с лица Тухачевского.
— Да, да… Я понимаю всю ответственность произнесенных слов, ко вам верю, Михаил Николаевич… Может быть, единственному человеку в СССР… У меня есть не только мое личное доверие к вам, но и надежда, что вы еще сыграете большую роль в будущем… Ведь нужно же нам, наконец, уйти от этой азиатской славы и стать в ряды нормальных европейских стран… Как этого в Кремле не понимают?..
— Чего такого в Кремле не понимают? — раздался сзади собеседников веселый голос. — В Кремле, дорогой мой непутевый Путна, все-е-е-е понимают лучше, чем где-либо в мире…
Оба военных быстро обернулись. В дверях курительной комнаты стояла пожилая, невысокого роста, крепкая дама, изысканно и со вкусом одетая, с живым веселым лицом и умными лукавыми глазами под высоким открытым лбом.
— А-а-а, — просиял Путна. — Полпредша наша дорогая! Какими ветрами? Ну, иди сюда, симпатичнейшая из всех коллег!
Это была Коллонтай, советский полпред в Швеции. Смолоду горячая непримиримая студентка, революционерка, хотя и дочь генерала, она не только посвятила всю свою жизнь и свои недюжинные силы «прекрасной даме с красным шлейфом», но особенно выдвинулась на фронте, так называемой, «борьбы за раскрепощение женщины». Она сама, по существу, была первой женщиной в мире, сумевшей поставить себя на совершенно равноправное положение со мужчиной. Мало того, что она позволяла своему сердцу и телу любить, кого они хотят, когда хотят и сколько хотят (каковое право предоставлено в жизни почему-то только одному «сильному полу»), она и в области деловой доказала, что женщина, при соответственной подготовке, может занять все места и вести любую работу, ныне по закону или по социальному укладу доступную только мужчине. Прекрасный ораторский и писательский дар выдвинул ее в первые ряды не только революционерок, но и деятелей Октября вообще. И мимоходом, походя, она выпустила в свет несколько ярких романов о сердечной жизни женщины — как «Любовь пчел трудовых», и высказанные ею мысли буквально взрывали привычные представления о назначении женщины, о семье, о жизни сердца и пола вообще. Многие ее высказывания встречались в штыки и подвергались резкой критике, но толчки, которые она давала молодым мозгам, приносили свои плоды. Без особого основания именно ей приписали создание «теории стакана воды» — упрощенной комсомольской точки зрения, что половые, отношения так же «биологичны» и примитивны, как и другие отправления и нужды тела; близость к женщине — так же проста, как просто жаждущему мужчине выпить стакан воды…
В области личной жизни Коллонтай не была похожа на скромную женщину, ждущую своего избранника или часа, когда ее изберут. Она сама смело шла навстречу своим чувствам, куда бы они ее ни вели и строила свою личную жизнь, не скрываясь за ширмами приличий, особенно суровых к женщинам. Но ее бурная личная жизнь не мешала ей вести свою большую государственную и политическую работу.
Тип Дон Жуана воспет и в музыке, и в поэзии, и запечатлен в романах. Нельзя сказать, чтобы очень уж мрачными красками. А что, собственно, делал Дон Жуан в жизни и для жизни? Кто скажет?.. Коллонтай была своеобразным «Дон Жуаном в юбке», с тою лишь разницей, что она, параллельно со своей личной, свободной и скандальной жизнью, вела и другую — государственно важную и полезную для большевиков. Уже много лет она блестяще справлялась с ответственным постом полпреда в Швеции и, хотя не только за границей, но и в СССР, на нее часто выливали ушаты грязи, она только смеялась над этим и шла своей дорогой. Ее яркая индивидуальность, ум, юмор, боевые инстинкты, неизменно привлекали к ней если не всегда симпатии, то, во всяком случае, уважение товарищей по революционной борьбе. Вот почему и Тухачевский и Путна встретили ее неожиданное появление в клубе лондонского полпредства с искренней радостью. Разговор велся ими вполголоса и подслушивания бояться не приходилось. Фраза, услышанная Коллонтай, была просто случайностью.