Чтение онлайн

— Так будет со всеми, кто против меня, — шептал он. — Где теперь твоя слава и власть? Что думал ты двадцать лет тому назад?..

Он насмешливо пустил струю табачного дыма в лицо мертвого Императора и зловеще улыбнулся. Ему захотелось, чтобы и красивая, породистая голова маршала Тухачевского уже была тут же. Пусть даже с куском лба, вырванным пулей. Ведь «труп врага всегда хорошо пахнет» и… выглядит…

— Правда, Николашка? — беззвучно спросил он и вдруг вздрогнул: ему показалось, что тусклые глаза на печальном, благородном лице со спутанной, залитой чем-то темным бородой, вдруг оживились какой-то мыслью, каким-то немым упреком.

Стальной человек дрогнувшей рукой захлопнул шкаф и неверными шагами, оглядываясь, поспешно вышел из таинственной комнатки.

Вряд ли кто-нибудь в СССР думал, что день отлета северной экспедиции был последним днем, когда Тухачевский чувствовал себя во всем ореоле славы и власти. Казалось, что известие об аресте Путны стало каким-то переломным пунктом в судьбе маршала. Трудное историческое решение, принятое командармами в автомобиле на проселке — ждать, сжав зубы, выгодного момента для контрудара, для того, чтобы не ослабить Россию перед лицом грозных врагов, — сразу связало руки активности молодых сил армии. А давление НКВД, тонкие сети, которыми начал опутывать Тухачевского и его друзей Ежов, стали замечаться все больше.

Первым исчез Смутный. Исчез так просто и незаметно, как могут исчезать люди только в СССР. Ни Тухачевский, ни никто другой не могли добиться, куда девался личный адъютант замнаркома обороны. На настойчивые запросы Ежову о судьбе Смутного, тот делал озабоченное и огорченное лицо и уверял маршала, что даже маленьких следов найти пока не удается. Вся милиция и НКВД поставлены на ноги, но — увы! — тщетно.

— Знаешь что, Михаил, — таинственно снижая голос, говорил Ежов и в глубине его черных глазок мелькали насмешливые огоньки. — Я боюсь, — уж не фашистская ли разведка затащила Смутного в какую-нибудь ловушку? Не давал ли ты ему каких-либо секретных заданий по линии военной? Интересных для фашистов бумаг или материалов у него не было? Или твоих лично?

Несмотря на все уверения Ежова, Тухачевский прекрасно понимал, что тут без НКВД никак не обошлось. Смутный был доверенным лицом маршала и вся эта цепь первых трагических звеньев событий — старый проверенный шофер Павлов, военный атташе в Лондоне Путна и адъютант маршала Смутный, — все это были плохие признаки надвигающейся вражеской атаки. Люди исчезали и о них все молчали, словно их никогда и не существовало. В процессе своей дальнейшей работы Тухачевский стал замечать, как его постепенно изолируют от реальной связи с армией. Мало-помалу, ближайшие сотрудники маршала искусственным путем отдалялись от него все больше. Незаметно, один за другим, они получали от Ворошилова какие-то срочные служебные командировки, уезжали или переводились на другие посты. Все труднее становилось вызвать к себе в Москву Уборевича, Якира или Примакова. Ворошилов на заседании Реввоенсовета поднял, опираясь на решение политбюро, вопрос о создании в военных округах «реввоенсоветов для помощи командующим». Это, конечно, бесспорно обозначало резкое ограничение власти командующих округами (в военное время — командующих армиями), большинство которых было сторонниками Тухачевского на пути к усилению мощи армии, отмежеванию ее жизни от внутриполитического положения страны и росту ее самостоятельности.

Вслед за усилением политического контроля, Ворошилов стал вести постепенно и настойчиво перемещение войсковых частей, так что в Москве скоро собрали полки каких-то очень отдаленных военных округов СССР, для которых имя и личность Тухачевского не были так близки. Власть и возможность действия медленно уплывали из рук маршала. Как умный и видавший всякие виды советский «старожил», Тухачевский прекрасно понимал, что вся эта сеть паутины плетется вокруг него, но, связанный решением пока не прибегать к революционным действиям, он молчал и не отвечал никакими контрударами, в то же время понимая, как опытный стратег, что почву постепенно выбивают из-под его ног. Как боксеру для хорошего удара нужен крепкий пол и хороший упор, так и для политического удара надо было на кого-то и на что-то опираться. Нужно было иметь или товарищей, или организацию. Между тем, нити связи между ним и его старыми соратниками тщательно обрезывались, а об организации теперь нельзя было и думать. Пытаясь бороться за своих сотрудников, он неизменно проигрывал — право перемещений высшего командного состава принадлежало, прежде всего, Ворошилову: армия есть армия. Нарком обороны мог согласовывать свои действия со своими помощниками и заместителями, но мог все сделать и помимо их… А Ворошилов получал соответственные указания от самого Сталина.

Нововведенные военные советы в округах сразу же резко стали в оппозицию к командующим — тем молодым выдающимся командармам, которых с такой любовью и вниманием подбирал и воспитывал Тухачевский. Уже одно то, что приказ командующего округом не был действительным без скрепления его подписями двух членов военсовета, по существу ограничивало возможности распоряжения военной силой для сопротивления аппарату НКВД. Принцип коллективного командования, который так давно и решительно был истреблен в Красной армии Тухачевским, ввели опять. На заседании Реввоенсовета даже Гамарник, — умный, но слабохарактерный, — которого увлекли идеи Тухачевского о техническом и духовном усилении армии, пытался, к удивлению Ворошилова, возражать, но перед авторитетом политбюро вынужден был замолчать. Тухачевский был достаточно умен, чтобы промолчать. Он с болью и горечью замечал: как в свое время был заранее изолирован и обезоружен Ягода, так точно и он постепенно лишается возможности владеть подобранным им военным аппаратом и постепенно около него образовывается искусственная пустота.

Ворошилов все настойчивее вмешивался в вопросы его компетенции и неуклюже, но решительно подбирал вожжи управления армией в свои руки. Все больше чужих лиц и имен встречал Тухачевский среди «обновленного командования». В среде командиров частей, расквартированных в Москве или округе, уже не было людей, на которых можно положиться. А между тем, Дивизия особого назначения имени Дзержинского, — преторианцы Кремля и НКВД, — все усиливала свои ряды. Эта чекистская дивизия окружалась вниманием, комфортом и неприкрытой лестью. Тухачевский ясно видел все это, но пока был бессилен противодействовать усилению внутренней армии войск НКВД в противовес Красной армии, стоявшей на охране рубежей страны. Он был прирожденным организатором и трезвым реалистом. Очевидно было, что необходимо ждать поворота обстоятельств в благоприятную сторону; пока же, сжав зубы, терпеливо и спокойно следить за развертыванием событий. Все равно война была не за горами, а с нею неизбежно должны были измениться и обстоятельства. Вот тогда!..

Порой, все чаще ему казалось, что он допустил роковую ошибку, отложив бой со Сталиным до более выгодного для страны момента. Для НЕГО ЛИЧНО было выгоднее дать бой тогда же, сразу согласившись на предложение Корка о дворцовом перевороте. ОН лично тогда мог легко выиграть, но выиграла ли бы от этого страна? Впервые в своей карьере маршал поставил интересы страны выше своих и в глубине души не мог решить, правильно ли сделал… Но что сделано, то сделано. Нужно было не терзать себя напрасными упреками, а искать выхода из создавшегося положения.

Яркой искоркой блеснула надежда на возможности новых комбинаций, когда из Лондона было получено приглашение прислать представителя СССР на торжество коронации нового короля. Казалось бы, кого и послать, как не Тухачевского? Человека, европейски образованного, европейски известного. Но на заседании политбюро, когда Ежов, не без задней мысли, предложил кандидатуру маршала, Сталин насмешливо усмехнулся.

— Ну, ну… Нельзя же все одного да одного!.. Европа может подумать, что у нас людей нет… Поездил сам — дай поездить и другому!..

И в Лондон решено было послать адмирала Орлова на линкоре «Марат».

Вся страна переживала какое-то лихорадочное напряжение. Но это не было лихорадкой перед новой эпохой войны, «стартовой лихорадкой», как говорят спортсмены. Это было какое-то тягостное затишье перед неведомой грозой.

В кругах, близких к Кремлю, уже ясно чувствовали, что какие-то ветры дуют не в пользу маршала Тухачевского. А для опытных советских вельмож даже легкого дуновения такого ветерка было достаточно. Уже не одна сотня голов слетела за последние годы и «советский нюх» изощрился в этом отношении до чрезвычайности. Тухачевский по-прежнему бывал в среде кремлевских воротил, вел обыденную работу, но во взглядах многих, посвященных в закулисные тайны Кремля, он был УЖЕ «бывшим человеком». Особенно ярко это отчуждение, эта пустота около маршала проявились в день празднования 1 мая 1937 года.

Как иногда, когда идут трое рядом, стоит одному передвинуться на несколько сантиметров в сторону и уже кажется, что идут не трое, а ПАРА и ОДИН, так и на первомайском параде почти неопределимо для глаз, но ощутимо для людей «с нюхом» стало ясно, что Тухачевский находится в каком-то странном положении. Он и сам ощущал это. На Красной площади маршал появился не подтянутым, властным и оживленным, как всегда раньше, а как-то несколько понуро, задумчиво, с руками, глубоко засунутыми в карманы шинели, и странно равнодушным к великолепной картине парада; на трибуне он стоял особняком, на отлете и, не дождавшись его конца, уехал домой.