Чтение онлайн

— Да! Вот она — жизнь! Стоит не уступить дорогу и… — вздохнул Пустошин. Беглец не откликнулся, он вывернув шею, всё не мог оторвать взгляд от накрытых простынями тел на обочине. Простыни были короткими и не закрывали ни ног, ни голов, и одна, с высоким бледным лбом и светлыми волосами выглядела такой живой. И казалось, владелец этой головы полежит, передохнет, а потом откинет окровавленную тряпку и выдохнет: рано вы меня хороните! И вспомнилась Приисковая и мёртвый парень в чёрных брюках, и женщина в красном платье над ним. И зачем-то рассказал Пустошину: вот, мол, то в одном месте, то в другом такие трагедии…

— Дорогой вы мой, проехать треть России и мёртвого не увидеть? — глухо отозвался Алексей Иванович и для себя добавил: «Скажи спасибо, сам ещё жив!» Но тут же прикусил язык: нашёл, старый дурень, чем успокаивать, и оглянулся: как там подопечный? А того не оставляло меланхолическое чувство, что охватывает всякого задумайся он на минуту о сложностях жизни. Вот и распростёртые на земле тела не давали забыться…

Нечто похожее он видел в свой первый приезд в Вену. Ему тогда пришлось ехать на концерт классической музыки, отказаться было невозможно, иначе… Бог его знает, что было бы иначе, но приглашающие были настойчивы: великий музыкант… интерпретатор музыки великих венцев… редко дает концерты… Моцарт, Гайдн, Шуберт… И была такая же авария, и два тела на асфальте… И помнится, как стало не по себе, но тогда он был другим, нервы были покрепче, и отношение к жизни другое. А может, отвлекла и всё смягчила музыка? Он до сих пор помнит не только игру, помнит имя этого пианиста — Брендель… Альфред Брендель. Именно под музыкальные звуки, что извлекал из крылатого инструмента этот Альфред, он и обдумывал ход очень серьёзного проекта…

Впереди по карте должен быть Спасск, и Пустошин предложил заехать в кафе и отобедать. Беглец отказался: до Владивостока было ещё далеко, а дело шло к вечеру, и хотелось попасть на место засветло, они и так потеряли минут сорок в пробке. Хорошо, хорошо, поехали, согласился Алексей Иванович. И понеслись дальше. Вот только машина вдруг стала вести себя странно, внутри неё что-то начало постукивать, и стук шел откуда-то снизу. Пустошин, чертыхаясь, снизил скорость и, досадуя, заметил: «Я даже не знаю, что там внутри и как… Ни разу, знаете ли, не ремонтировал».

— Доберёмся до города, а там, видно, придётся ночевать! — принял он решение. — Давайте попробуем поселиться в гостиницу? Снимем номер, оформляться буду я, мол, товарищ должен позже подъехать. Вот паспорт вашего друга и пригодиться…

— Я могу в машине переночевать…

— Да в машине-то как раз опаснее…

— Но в гостиницу мне нельзя, — досадовал беглец. Это уже будет совершенный перебор.

— Да, проблема! Но попробуем, как-нибудь доковыляем до места, — понадеялся Пустошин. И вот уже проехали Спасск, и машина, постукивая, ехала, все-таки ехала, и путешественники воспрянули духом. Но когда пересекли железнодорожный мост и посёлок под названием Сибирцево, из выхлопной трубы «чайзера» вдруг пошёл густой сизый дым. Машина нервно задёргалась, и не успел Пустошин остановить ее, как со страшным грохотом оборвался один из шатунов и, пробив клапанную головку, вышел наружу. И Алексей Иванович, выскочив из машины, открыл капот и в горячке стал зачем-то бить по железке, будто надеялся загнать её вовнутрь машины.

— Вот, полюбуйтесь на нее! А ведь бегала столько лет!

Сколько лет бегала машина Пустошина, лучше не спрашивать. Интересно, что в подобных случаях сказали бы два лихих офицера — майор Саенко и полковник Абрикосов? Он догадывается, что, но произнести даже про себя не решается, а в переводе с офицерского выражение теряло свою дивную остроту. Но поломка машины — это была та неприятность, которую надо было предвидеть. И ведь проехали больше шестисот километров, оставалось сделать последний рывок. Не повезло! Хорошо, Алексей Иванович успел съехать на обочину. А то обязательно появилась бы милиция, начали выяснять, что с машиной, потом потребовали бы очистить дорогу. И надо было бы вызывать аварийную машину…

— Вот, будьте любезны, ситуация! Чего-чего, а этого никак не ожидал! — всё повторял и повторял Пустошин, нарезая круги вокруг своего «чайзера». Беглец молчал: а что тут скажешь? Но оба крепко приуныли. А тут ещё расстроенный Алексей Иванович неосторожно заметил: надо, надо было другим транспортом ехать. И пришлось подхватить: да, да, это я виноват! Но Пустошин с досадой отмахнулся: «Да вы-то тут причём!» Да нет, очень даже причём! Это ведь он настоял ехать машиной, и, получается, сломалась она по его вине. Чёрт, ещё и за это отвечать!

Мимо по трассе проносился гудящий железный поток, а они, выбитые из общей колеи, не знали, что и предпринять. Сколько бы они так сидели — неизвестно, но в какой-то момент Пустошин встрепенулся: «Хорошо хоть заправка рядом. Пойду, поспрашиваю, может, кто на буксир возьмёт, а вы закройте двери и ждите». И скоро между машинами замелькал его вихрастая голова, он что-то убедительно говорил одному, потом с таким же напором убеждал другого, потом и вовсе скрылся за автобусом. И оставалось только ждать, чем закончатся эти переговоры.

Но тут подал голос забытый в машине телефон — старенький «сименс» Пустошина. Телефон звонил и звонил, подрагивая и возмущаясь, передавая нетерпение абонента. Пришлось накрыть аппарат рукой, и тот, будто подчиняясь, замолк. А зря! К машине уже несся довольный Алексей Иванович.

— Все! Договорился! Вон та зелёная бортовая подъедет, только просит дорого, но что делать, надо…

— Я заплачу! — не дал договорить беглец. — Вам какой-то Юра звонил, очень настойчиво звонил.

— А! Это сын, — взял в руки телефон Алексей Иванович, и тот как по команде снова затрезвонил.

— Что ты кричишь, не кричи… Нет, нет! Машина сломалась… Сломалась, говорю… Мы у заправки! Какой-какой? От Сибирцево отъехали километров сорок… А ты где?.. Не может быть!.. Ну, хорошо, ждём… Ждём, говорю! — и, отключив телефон, радостно выкрикнул:

— Вы представляете?! Сын навстречу выехал, уже на подъезде к Уссурийску, скоро здесь будет. Все! Пойду отменять буксировку, — ничего толком не объясняя, Пустошин снова кинулся к заправке. Известие о чудесным образом взявшемся сыне озадачило беглеца. Что значит под Уссурийском? Это, это… больше ста километров от Владивостока, водил он пальцем по длинной красной нитке в справочнике. Странная история! Но, судя по всему, Алексей Иванович и сам был удивлен этим обстоятельством. Вот только чужого сына нам и не хватало! Да, весело будет, очень весело… И, вернувшись от заправки, Пустошин по-своему истолковал его хмурый вид.

— Да не переживайте вы так! Юра вот-вот подъедет, а там всего-то дел — взять на буксир машину. К вечеру обязательно будем во Владивостоке. Всё будет хорошо, вот увидите!

Хорошо? Кому хорошо? Одно дело сам Пустошин и другое — его сын, он что, тоже занимается правозащитой? Для одной семьи — не многовато ли? Да откуда ему знать, как бывает в семьях этих людей: все вместе или поодиночке они занимаются человеческими правами? Что он знает о тех, кто в Москве и Чите устраивал акции в его поддержку, писал все эти годы письма… Зачем он им, чужой, далекий, непонятный? Но тогда близ города Спасска не так волновало отношение к нему народных масс, как хотелось понять человека, что был в ту минуту рядом.

— Скажите, Алексей Иванович, а ваш сын… он разделяет ваши взгляды?

— А разве я занимаюсь чем-то нехорошим? Юрка у меня человек понимающий, нет, не общественник, но и не балбес какой-нибудь! Вы не беспокойтесь, я даже имя ваше не назову. Да ему это и ни к чему! А что до остального, то вы сейчас мало похожи на себя. Я ведь вчера звонил ему, попросил снять нам квартиру на сутки. Это ведь сейчас не проблема, и снимет он её на своё имя, — успокаивал Алексей Иванович. И пришлось принять такое объяснение. Собственно, только и остается, что принимать или не принимать сложившуюся ситуацию. Или не просить помощи. Тот, кто попросил, уже не самостоятелен. Самостоятельно он когда-то уже действовал, посмотрим, как получится под руководством других.