Чтение онлайн

«Ночью «кипела деятельность», то и дело привозили арестованных и с автомобилей выгружали сундуки и ящики с отобранными вещами во время обысков: «тут была одежда, белье, серебро, драгоценности, — казалось, мы находились в стане разбойников!» Как-то вошли два солдата и выкрикнули ее фамилию, добавив: «В Выборгскую тюрьму!» «Я была огорошена, просила солдата показать ордер, но он грубо велел торопиться». За деньги наняли извозчика, и за деньги солдат согласился остановиться возле дома, чтобы она смогла попрощаться с родными.

«В канцелярии Выборгской тюрьмы нас встретила хорошенькая белокурая барышня, она обещала помочь меня устроить в тюремную больницу, так как хорошо знала начальника тюрьмы и видела мое болезненное состояние».

Но сначала Вырубову поместили в камеру — одиночку.

«Выборгская одиночка построена в три этажа; коридоры соединены железными лестницами; железные лестницы, железные лестницы и посреди камеры, свет сверху, камеры, как клетки, одна над другой, везде железные двери, в дверях форточки». «Самая ужасная минута, — это просыпаться в тюрьме». «После обморока меня перевели из «одиночки» в больницу». «Сорвали с меня платье, надели арестантскую рубашку и синий ситцевый халат, распустили волосы, отобрав все шпильки, и поместили с шестью больными женщинами», «…одна ужасная женщина около меня с провалившимся носом просила у всех слизывать их тарелки. Другие две занимались тем, что искали вшей друг у друга в волосах. Благодаря женщине — врачу и арестованной баронессе Розен меня перевели в другую камеру, где было получше». «Кроме баронессы Розен и хорошенькой госпожи Сенани, у нас в палате были две беременные женщины, Варя — налетчица и Стеша из «гулящих». Сенани была тоже беременна на седьмом месяце и четыре месяца в тюрьме; потом еще какая-то женщина, которая убила и сварила своего мужа». «По ночам душили друг друга подушками, и на крик прибегали надзирательницы». «Но к ворам, проституткам и убийцам начальство относилось менее строго, чем к «политическим», каковой была я, и во время «амнистии» их выпускали целыми партиями». «Были между надзирательницами и такие, которые, рискуя жизнью, носили письма моей матери и отдавали свой хлеб». «В верхний этаж перевели больных заключенных мужчин из Петропавловской крепости. Так как все тюрьмы переполнены, то часто, чтобы отделываться от них, расстреливали их целыми партиями без суда и следствия».

Пришел приказ препроводить Анну Вырубову снова на улицу Гороховую. Утром в сопровождении солдата она отправилась на Гороховую. Там сейчас же вызвали на допрос. «Допрашивали двое, один из них еврей; назвался Владимировым. Около часу кричали они на меня с ужасной злобой, уверяя, что я состою в немецкой организации, что у меня какие-то замыслы против чека, что я опасная контрреволюционерка и что меня непременно расстреляют, как и всех «буржуев», так как политика большевиков,

— уничтожение интеллигенции и т. д. Я старалась не терять самообладания, видя, что передо мной душевнобольные (!!! — В. Р.). Но вдруг после того, как они в течение часа вдоволь накричались, они стали мягко допрашивать о царе и Распутине и т. д.».

Вырубова ничего криминального им не сообщила. Вернулась в камеру совсем обессиленная. «Кто-то из арестованных принес мне немного воды и хлеба». Через некоторое время пришел солдат и крикнул: «Танеева! (Девичья фамилия Вырубовой. — В. Р.). С вещами на свободу!» На улице ее оставили силы. «Какая-то добрая женщина взяла меня под руку и довела до извозчика».

Дома ее ждала неприятная новость: сестра милосердия, служившая в ее лазарете, украла золотые вещи и сбежала. Жить стало не на что. «Многие добрые люди не оставляли меня и мою мать, приносили нам хлеба и продукты. Имена их Ты веси Господи! Как могу я отблагодарить всех тех бедных и скромных людей, которые, иногда голодая сами, отдавали нам последнее?»

Летом начались повальные обыски. У Вырубовых с обыском побывали семь раз. На них был донос, что-де у них хранится «оружие». И хоть ничего не нашли, Петерс приказал доставить Вырубову в штаб на Малой Морской. Там шло уже совещание по поводу нее. Потом начался допрос. Рассматривали фотографии и требовали объяснений по каждой из них. Те же вопросы — о царской семье. Затем объявили, что отпускают домой.

Белые предприняли наступление на Петроград. Город был объявлен на военном положении. Обыски и аресты еще больше усилились. В городе начался голод и холод. В ночь с 22–го на 23–е сентября видела во сне о. Иоанна Кронштадтского. Он сказал ей: «Не бойся, я все время с тобой!»

После обедни на Карповке она вернулась домой, дома ждала ее засада. Ее снова арестовали как заложницу за наступление белой армии. Привезли на Гороховую. По утрам оглашали списки, кого повезут в Кронштадт на расстрел. Перед этим комендант, огромный молодой эстонец, кричал своей жене по телефону: «Сегодня везу рябчиков в Кронштадт, вернусь завтра!»

Следователь Отто предъявил вещественное доказательство, письмо, перехваченное ЧК. В нем было написано: «Многоуважаемая Анна Александровна, Вы единственная женщина в России, которая может спасти нас от большевизма — Вашими организациями, складами оружия и т. д.». В конце допроса Отто пришел к выводу, что это провокация и дал, к удивлению Вырубовой, кусочек хлеба.

Пошли слухи, что белые уже в Гатчине. И «что всех заключенных расстреляют и то, что увезут в Вологду». Ночью шепотом называли фамилию Вырубовой. А это означало самое худшее.

«Менадзе — на волю, Вырубова — в Москву!» — так крикнул начальник комиссаров, входя к нам в камеру утром 7 октября. Ночью у меня сделалось сильное кровотечение; староста и доктор пробовали протестовать против распоряжения, но он повторил: «Если не идет, берите ее силой. Не можем же мы с ней возиться».

Когда ее выводили, в дверях они столкнулись с княгиней Белосельской (Базилевская), которая отвернулась.

«Внизу маленький солдат сказал большому: «Не стоит тебе идти, я один поведу; вишь, она еле ходит, да и вообще все скоро будет конечно».

«Мы вышли на Невский; сияло солнце, было 2 часа дня Сели в трамвай. Публика сочувственно осматривала меня, кто-то сказал: «Арестованная, куда везут?» «В Москву», — ответил солдат. «Не может быть — поезДа туда не ходят со вчерашнего дня».

Знакомой барышне Вырубова шепнула, что ее, вероятно, везут на расстрел. Сняла браслет и попросила барышню передать матери. «Мы вышли на Михайловской площади, чтобы переменить трамвай, и здесь случилось то, что читатель может назвать, как хочет, но что я называю чудом».

На этот раз Вырубова просто убежала от конвойного солдата. Он зазевался, она затерялась в толпе. А потом скрылась незаметно. Ее всюду искали. Дома день и ночь ждала засада. Арестовали и увезли мать. По городу была развешана фотография беглянки. Друзья, у которых скрывалась Вырубова, заволновались, все опаснее было скрывать ее. В дождливую ночь Вырубова перешла к другим знакомым. Они согласились принять ее и укрывали пять дней. «В последующие дни и месяцы, как загнанный зверь, я пряталась то в одном темном углу, то в другом. Четыре дня провела у знакомой старицы».

А потом принимали ее и прятали многие другие люди.

Она женщина на просьбу приютить ее сказала: «Входите, здесь еще две скрываются!» «Рискуя ежеминутно жизнью и зная, что я никогда и ничем не смогу отблагодарить ее, она служила нам — мне и двум женщинам — врачам, только чтобы спасти нас. Вот какие есть русские люди, — и заверяю, что только в России есть таковые. Другая прекрасная душа, которая служила в советской столовой, не только ежедневно приносила мне обед и ужин, но отдала все свое жалованье, которое получала за службу, несмотря на то, что у нее было трое детей, и она работала, чтобы пропитать их.

Так я жила одним днем, скрываясь у доброй портнихи, муж которой служил в Красной Армии, и у доброй бывшей гувернантки, которая отдала мне свои теплые вещи, деньги и белье. Вернулась и к милым курсисткам, которые кормили меня разными продуктами, которые одна из них привезла из деревни. Узнала я там и о матери, так как та вернулась. На Гороховой ей сказали, что меня сразу убьют, если найдут; другие же говорили, что я убежала к белым. Затем я жила у одного из музыкантов оркестра: жена его согласилась взять меня за большую сумму денег». «Мне пришлось сбрить волосы — из-за массы вшей, которые в них завелись».