Чтение онлайн

Он повернулся спиной к полотну, пока мужчины разворачивали его на полу, и вытер повлажневшие губы.

– Но чтобы понять, Ван Гог ли это, я должен увидеть ее всю сразу, в один миг. И тогда она сверкнет, как вспышка. Я смогу почувствовать ее мощь. В какой-то степени напоминает работу дегустатора, берущего пробу на алкоголь. Алкоголь не имеет вкуса, но, испаряясь с языка, он словно вспыхивает. И сила этой вспышки может прошептать эксперту точную цифру.

Эсфирь попробовала улыбнуться в ответ. Далеко не часто приходилось ей встречать столь необычных и напыщенных людей. Жолие тем временем прижал картину сверху диванной подушкой, а снизу приспособил стеклянную пепельницу. Скрученный холст оказался настолько жестким и упругим, что пепельница едва-едва могла удерживать его на месте.

– Готовы? – спросил Турн.

Мужчины на цыпочках отошли от полотна.

– Да, – ответил Хенсон, с сомнением взирая на импровизированные крепления.

– Что ж, господа, прошу перейти на ту половину комнаты, – жестом показал Турн. – И пожалуйста, ни звука.

Хенсон бросил на Антуана взгляд и заговорщицки подмигнул. Жолие нетерпеливо отмахнулся. Проходя мимо Эсфири, Мартин иронически вздернул бровь. Похоже, ситуация его забавляла. Эсфирь опустила голову и уставилась на кончики своих туфель.

– Итак, – сказал Турн, – тишина! Только тишина, умоляю вас!

Он выпрямился, словно собрался отдать кому-то честь, затем плотно сомкнул веки. Ноздри его раздулись. Он походил на оперного певца, ждущего, пока оркестр приблизится к первой ноте сложнейшей арии. Глубоко дыша, он собирался с силами, успокаивая самого себя перед великим испытанием. Неуклюже переступая на месте и по-прежнему жмурясь, он повернулся так, чтобы оказаться лицом к лицу с картиной.

Турн приоткрыл глаза и тут же распахнул их до предела. Побледнел и затрясся, напоминая боксера после сильнейшего удара, хотя сумел-таки сохранить равновесие. Впрочем, все три гостя уже бросились к нему, желая как-то помочь, не дать ему упасть. Эсфирь ухватилась за толстый локоть, однако голландец немедленно высвободился.

– Нет! – задыхаясь, воскликнул он. – Mijn God! [4] Не может быть!

Рванувшись вперед, он тяжело осел на колени и уперся ладонями в пол, словно защищая картину своим телом.

– Доктор Турн! Доктор Турн! – забеспокоился Хенсон.

Эсфирь шагнула ближе и, прижав пальцы к липкой шее голландца, принялась нащупывать пульс.

Пока Жолие искал телефон, Турн успел отогнать Эсфирь в сторону и опять утвердился в полураспростертой позе.

– Да что ж такое! – вскипел француз и сильно дунул в трубку. – Дежурный?! Это из номе…

– Ш-ш-штоп!!! – то ли зашипел, то ли захрипел Турн. – Штоп! Молшать! – Он явно задыхался. – Это не приступ! Дураки!

Эсфирь вновь потянулась к инвалиду, думая помочь. Испепеляющий взгляд приковал ее к месту.

– Что вы прицепились к этому идиотскому телефону! – рявкнул голландец на Антуана.

Покачиваясь из стороны в сторону, Турн наконец сумел оторвать руки от пола и выпрямиться на коленях. Он был так разгорячен, что на холст упала капля пота. Жолие с Хенсоном переглянулись. Еще раз нагнувшись вперед, Турн чуть ли не носом поводил по картине, а затем вновь осел на пятки.

– Аквавит! – прохрипел он.

Жолие окинул комнату взглядом и бросился к серванту времен королевы Анны. Возле встроенного телевизора стоял поднос с бутылкой и двумя стаканами. Жолие проверил этикетку и на два пальца налил бренди.

– Вы в порядке? – осторожно поинтересовался Хенсон.

Кивнув, Турн отмахнулся от полицейского. Одним глотком осушил стакан, отдал его Жолие, зажмурился и ущипнул себя за переносицу. Открыв наконец глаза, он бросил еще один взгляд на картину и только потом вскинул голову, ища Эсфирь.

– Я не верю… Где вы ее нашли?

– Выходит, подлинник! – обрадовался Хенсон.

– Она исчезла еще в сорок пятом, – сказал Турн. – Это же дегрутовский портрет! Считалось, что полотно погибло. Mijn God!

– «Дегрутовский»? – переспросил Жолие.

Турн втянул воздух сквозь зубы.

– Был такой маленький музей. Дом семейства Де Грут. Бекберг, Голландия.

– Никогда не слышал, – заметил Жолие.

– Да, в нем хранилась мало чем примечательная коллекция. Скорее, просто мешанина из греческой краснофигурной керамики, пары-тройки аркебуз и прочего испанского и фламандского оружия семнадцатого века. Совсем немного живописи. Музея больше нет. Он существовал при монастырской школе, которую закрыли еще в сороковые годы. Стыд и срам, конечно, но здание после этого забросили, кровельные балки сгнили, а кирпичную кладку продали одной суперзвезде кино для строительства летнего домика.

Жолие подался вперед.

– Так вот почему я о нем не слышал! И что же стало с коллекцией?

– По большей части попала в руки СС, еще во время войны. А что мы могли сделать? Они брали все, что им вздумается.

Эсфирь понурила голову. Да, она ожидала услышать нечто подобное, однако все еще надеялась, что по какой-то невероятной случайности ее отец окажется ни при чем.

– Что вы могли сделать? – недоуменно переспросил Жолие. – Вы что, там были?

– Ах, Антуан… Прихоти судьбы… Да, я там работал. Был очень молод, но ведь мужчин тогда не хватало… Секретарем при хранителе музея. А эта картина считалась вершиной всей коллекции, и немудрено. Все остальное – так, чепуха разных сортов. Бывало, я просиживал перед ней часами. Она стала моим другом. Более того! Она стала причиной, почему я сделал Ван Гога своей специальностью. Не могу поверить, что она сохранилась!

Турн обеими руками ухватил Жолие за лацканы.

– Антуан, я видел, как она горела! Пламя! Дым!

– Мне показалось, вы утверждали, что коллекцию разграбили… – заметил Хенсон.

– Конечно, разграбили! – возмутился Турн. – Немцы сначала все перевезли в пригородный дом семейства Де Грут. Но когда союзники стали подходить ближе, остатки коллекции погрузили на машины. Я лично отвечал за упаковку. Картину поместили в кузов грузовика, «опель-блиц», если не ошибаюсь. Вскоре после их отъезда мы увидели столб дыма. В нескольких километрах от дома горел этот грузовик. Его обстрелял «спитфайр», и все погибло в огне.

Жолие задумчиво поджал губы.

– Mijnheer [5] Турн, а не может ли она быть копией?

Голландец некоторое время размышлял, периодически поглядывая на полотно.

– Нет. Невозможно. Кто-то, видимо, вынул ее прямо из горящей машины. А может, ее украли еще раньше, и я загрузил в кузов пустой ящик… Да нет, ведь я следил за ней, не отрывая глаз! Ни разу, ни на секунду!.. Впрочем… Нет, невероятно! – Он в полном недоумении потряс головой и продолжил: – После войны, конечно, появлялись ее подделки. Их продавали ничего не подозревающим коллекционерам, которые далеко не всегда следовали этическим нормам. Но это не подделка!

Турн выпрямил спину и вновь взглянул на полотно.

– Нет, это она. Я уверен, это она…

Сейчас в комнате было слышно только тяжелое сопение голландца.

Тишину наконец нарушил голос Антуана:

– Появилось ли что-нибудь из коллекции «Де Грут» после войны?

– Только вещи из иудейской части фонда.

Эсфирь вскинула голову.

– Да, среди собрания имелась небольшая подборка средневековой иудаики. Подсвечник. Канделябр. Молитвенник. В общем, очень немного. Вещи из одной испанской синагоги, разграбленной во время войны за независимость Голландии. Кое-что из артефактов позднее всплыло на Украине, после развала Советского Союза. Скажем, кремневое ружье.