Чтение онлайн

Уже упрощенным является мотив в следующем заговоре. После обычного выход в восточную сторону - "есть в востоке, в восточной стороне стоит буевой остров; на том буевом острове стоит святое дерево, из толстого святого дерева выходит булатный бык, булат ыми рогами гору бодает, ногами скребет; и как у того булатного быка булатные рога крепки не гнутся, и не ломятся, и не плющатся, так же бы у меня р. Б. и становая жила не гнулась бы и не ломалась, крепко бы стояла, как кол, рог рогом стояла бы, столб столбом, стрела стрелой, копье копьем". Конец приставлен от другого заговора. Нет ли в приведенных заговорах указания на "исходный пункт"? Есть. Оно заключается в сравнении с рогами, подобно тому, как в заговорах от воров заключалось сравнение с палкой. Возьмем еще одну редакцию мотива, где фантастики уже значительно меньше че в предыдущих, и потому яснее выступает первооснова.

..."И возьму аз р. Б. (и. р.), свой черленой вяз и пойду я в чисто поле, ажно идет в чистом поле встречу бык третьяк, заломя голову, смотрит на небесную высоту, на луну и на колесницу. И пойду аз, р. Б. (и. р.), с своим черленым вязом и ударю аз быка третьяка по рогу своим черленым вязом, и как тот рог не гнется, ни ломится от моего вязу, так бы..." *93. Эта редакция очень интересна и важна для понимания разработки всего мотива. Прежде всего она показывает, что эпитет "булатный" принадлежность позднейших редакций. Если мы примем это во внимание, то нам вполне понятен будет состав предыдущих редакций. Напр., в первой редакции откинем симпатической эпитет. Оказывается, что все введенные в нее образы самые обыкновенные блуждающие образы заговорной литературы: латырь-камень, чудесное дерево, океан море, остров Буян. Только один образ быка - новый. Эт специальная принадлежность данного мотива. Для понимания истории мотива надо проследить, каким путем связывались эти образы друг с другом. Океан-море, остров-Буян, латырь-камень нас не интересуют: это шаблонное приурочение действия к определенному м сту. Необходимо выяснить присутствие двух остальных образов: дерева и быка. Последняя редакция и дает в этом отношении указание. В ней заключается важное указание на то, что заговор связан был когда-то с обрядом. Она описывает воображаемое действие. мы видели, что такое воображаемое действие является обыкновенно отголоском забытого реального (загрызание, лечение мертвой рукой). В эпической части оно только иногда фантастически изукрашивается. Отбросим эти прикрасы и здесь. Получится голый факт: читающий заговор ударяет палкой быка по рогам. Вот о чем свидетельствует заговор. Из этой-то палки и развивается образ черленого вяза, дуба и, наконец, булатного дуба, который смешался с другим образом - святого дерева. Психологическое основание тако переработки вполне понятно: все сильнее подчеркивалась сила сопротивления рога, вокруг которого и вращаются все остальные образы. Итак, возможно предполагать, что существовал обряд битья быка по рогам. Смысл его ясен из текста заговора. Первоначальн заговор не был таким сложным, каким мы его видим теперь. Он просто заключался в краткой формуле: "Стой мой ..., как рог" *94! Вот ячейка мотива, потом так причудливо развившегося. Развитие наступило после того, как отмер обряд. Указаний на существов ние битья быка по рогам мне не удалось найти, так как о нем можно только догадываться на основании самого текста заговора. Зато есть указания на другой симпатический прием, с каким также связан мотив рога. Существует прием, передающий упругость рога еловеку. И замечательно, что требование его сохранилось как раз при самой краткой редакции мотива, только что приведенной. Скоблят ножом рог и стружки пьют в вине, приговаривая формулу. Очевидно, из аналогичного приема лечения развился и следующий заговор с сквозным симпатическим эпитетом. "Аз раб Божий (имрк) пойду во святое море океан, во святом море океане есть улица костяная, в той улице есть двор костяной, в том дворе стоит изб костяная, пятка не притирается, так бы у раба (рабы) Божия стоять уду по всяк день, и по всяк час, и по всяку нощь и со схода месяца впереход; пойду раб Божий в избу костяную, и что в этой избе костяной сидит старой муж костяной..." Следует соответс вующая просьба *95.

Любопытно сопоставить образ булатного дуба из приведенного выше заговора с приемом лечения impotentia османскими колдунами. Они, читая заговор от impotentia, вбивают в землю железный шест *96. Смысл обряда ясен. К сожалению, самый заговор мне не известен.

В печи огонь горит. Этот мотив разрабатывается в любовных заговорах, так называемых "присушках". Редакций его очень много, но они крайне разнообразны. Начнем с более сложных и, переходя постепенно к более простым, посмотрим, к чему они нас приведут. "Выйду я на улицу, на божий свет, посмотрю в чисто поле. В чистом поле есть 77 медных светлых каленых печей, на тех 77 на медных, на светлых, на каленых печах есть по 77 еги-баб; у тех у 77 еги-баб есть по 77 дочерей, у тех у 77 дочерей есть по 77 кл к и по 77 метел..." Далее просьба к дочерям присушить р. б. N. За просьбой "Коль горят пылко и жарко медны, калены пеци, так же бы раба б. им. пеклась и калилась" и т. д. *97. По другим редакциям:

..."В чистом поле стоит дуб сорочинский, и под тем дубом сорочинским есть тридевять отроковиц, из-под того дуба сорочинского выходит Яга-баба и пожигает тридевять сажень дубовых дров. И коль жарко и коль ярко разгорались тридевять сажень дубовых дров и столь жарко... разгоралась отроковица р. б. (и. р.)"... *98.

..."В темном лесе, в топком болоте стоит изба, в той избе живет стар-матер человек, у того стара-матера человека есть три девицы, три огненные огневицы, у них три печки: печка медна, печка железна, печка оловянна, они жгли дрова... жарко, ярко, пылко .." *99.

В одном из заговоров Майкова уже просто - в поле "сидит баба сводница, у тое у бабы сводницы стоит печь кирпична, в той пече кирпичной стоит кунжан литр; в том кунжане литре всякая веща кипит, перекипает, горит, перегорает, сохнет и посыхает: и так б ..." *100. По следующей редакции дело обстоит еще проще:

..."Под восточной стороной стоит, есть три печи: печка медна, печка железна, печка кирпична. Как они разожглись и распалились от неба и до земли, разжигаются небо и земля и вся подселенная. Так бы разжигало у р. б. N"... *101. Дальнейшее упрощение:

..."Есть в чистом поле печь медная, накладена дров дубовых, как от тех дров дубовых столь жарко разгоряится, и так бы разгорялась раба б." и т. д. *102. Еще ближе к реальной обстановке:

"В печи огонь горит, палит и пышет и тлит дрова; так бы тлело, горело сердце у р. б..." *103.

Таким образом выясняется, что все встречающиеся в этом мотиве образы вертятся вокруг сравнения с горящим (в печи) огнем. Это сравнение, очевидно, ядро мотива. Во всех приведенных случаях сравнение производилось с явлением данным, описанным в эпическо части. Однако есть и такие редакции, какие свидетельствуют, что сравнение (формула) родилось не под влиянием данного явления, а под влиянием нарочно произведенного. Так, у Виноградова читаем:

..."Пойду я р. Б. в лес к белой березе, сдеру белое бересто, брошу в пещь огненную. Как то бересто на огне горит и тлеет, так бы..." *104. Этот текст уже явно указывает на забытое действие. Но оно не совсем еще отмерло, и часто, желая "присушить" кого-нибудь, прибегают к помощи огня. Потебня описывая простейшую форму чар, говорит: "Пусть будет дан миф: "любовь есть огонь". Если бы можно было зажечь в любимой женщине огонь, то тем самым в ней бы загорелась и взаимная любовь. Зажечь в ней самой огня нельзя, но можно подвергнуть действию огня нечто имеющее к ней отношение (куклу из воску или другого материала, волосы, сорочку и проч.), ея след (взятый из-под ног "горячий след"). И вот, сопровождая чары заговором, человек разжигает следы, ожидая появления в женщине (respr. а мужчине) любви" *105. Из этих-то вот чар и возник мотив присушек. Только я думаю, что чары первоначально не с провождались заговором, а он нарос позднее. Потебня постоянно связывает простейшие чары с простейшими заговорами. Это ошибочное мнение прямо вытекает из того понятия чар, какое Потебня дал им в своем определении. Он их определил в зависимости от поня ия заговора и представил простым дополнением к заговору, более ярким способом его выражения. Но, если справедливо приведенное сейчас объяснение происхождения чар, данное Потебнею же, то оно показывает отношение как раз обратное. Только что разобранны мотив, мне кажется, также подтверждает, что формула приросла позднее. Она появилась уже тогда, когда смысл первоначального действия и самое действие исказились. Едва ли подлежит сомнению, что первоначально действию огня подвергался какой-нибудь предмет, имеющий отношение к человеку, на которого направлены чары: либо его изображение (кукла), либо волосы, следы и т. п. И, вероятнее всего, первоначально сравнен е производилось не с огнем, а с этими именно предметами. Огонь же только неизбежно, конечно, при этом упоминался. Таков, например, приводившийся выше латинский заговор - Limus ut hic durescit... В нем сравнение производится с самыми изображениями люб мого человека. Огонь - только средство воздействия на эти предметы. Внимание сосредоточено вовсе не на нем. Латинскому заговору аналогичен малорусский: "Щоб тебе за мною пекло, як пече вогонь той воск! Щоб твое сердце за мною так топылось, як топыця той воск..." *110. Воск в данном случае не является изображением человека, а приведен в связь с человеком тем, что в него залеплено что-нибудь, принадлежащее этому человеку. Как видим, ни в том, ни в другом заговоре сравнения с огнем нет. Но, конечно, оно очень легко могло появиться на этой почве. Любопытный в этом отношении заговор сохранился в былине: Брала она следы горячие молодецкие, Набирала Марина беремя дров, А беремя дров белодубовых, Клала дрова в печку муравленую, Со теми следы горячими, Разжигает дрова палящим огнем, И сама она дровам приговаривает: "Сколь жарко дрова разгораются: Со теми следы молодецкими Разгоралось бы сердце молодецкое Как у молода Добрынюшки Никитьевича..." *111.

Это свидетельство былины очень важно. Здесь цела еще органическая связь между обрядом и заговором. В практикующихся же теперь любовных заговорах данного мотива эта связь совершенно утеряна. Обычно при совершении их ничего не сжигают, а наговаривают в лшебные слова на пищу и дают ее потом съесть тому, кого хотят присушить. Это произошло благодаря смешению различных видов любовных чар после того, как обряд, породивший заговоры разбираемого мотива и описанный в былине, забылся. Вполне возможно, что формулы в роде былинной произносились при сжигании и других вещей. Указания в этом направлении действительно имеются. Прежде всего обращает на себя внимание само название любовных заговоров - "присушка". Среди других названий заговоров оно исключитель ое по своей выразительности и почти единственное, указывающее на источник магической силы слова. Не может быть сомнения, что оно первоначально относилось к обряду и только после перешло на заговоры, развивающиеся из этого обряда. Кроме того есть и др гие указания на присушивание, как обряд. В любовных чарах играет какую-то роль веник. Так, присушку читают, парясь в бане, и, когда выходят, то веник бросают через голову наотмашь *112. Или требуется "пойти в баню, после паренья стать на тот веник, к ким парились, и говорить" присушку *113. В обоих случаях смысл такого действия совершенно не понятен. Следующие чары несколько разъясняют дело. Для присухи "из свежего веника берется пруток, который кладут у ворот двери, в которую пройдет тот, для ко о назначена присуха. Как только перешагнуто через прут, он убирается в такое место, где его никто не мог бы видеть.Потом берут прут в жарко истопленную баню, бросают на полок и приговаривают: "Как сохнет этот прут, пускай сохнет по мне раб божий (такой-то)" *114. Вот из такого-то приема сушения прута (палки и т. п.) мог развиться мотив "огня в печи". Действительно, сравнение производится с сохнущим прутом. Но когда сильнее всего прут сохнет? Когда он горит. Поэтому вполне естественно могла явиться идея, не кл сть прут на полок, а бросать его в печь. Это легко могло произойти потому, что рядом существовали любовные же чары, состоявшие именно в сжигании вещи, принадлежащей тому, на кого эти чары направлены. Таким образом сухоту будет изображать не просто со нущий прут, а горящий. Сходные чары мы находим у чувашей. Они, подозревая кого-нибудь в совершении проступка, заставляют его перешагнуть через сухую, зажженную с обоих концов, палку. Переступая через нее, заподозренный должен сказать: "Да буду я так же сух, как эта палка, если показал неправду" *115.

Подобным же сжиганием прута или палки могли быть и те первоначальные чары, которые породили мотив "огня в печи". Потом, когда начался неизбежный для всех чар процесс разложения, прежде всего в сознании чародея затемнился смысл совершаемого им действи . Первоначально одинаково важны были оба момента в чарах: перешагивание через прут и сушение (сжигание) прута. Но потом, так как горение прута изображало сухоту и любовный жар в человеке, вполне естественно, что эта часть, как наиболее выразительная связанная именно с желанным явлением, изображаемым, стала все более и более развиваться, оставляя в тени первую часть. Стремление к более яркому изображению желанного явления заставляло все более и более увеличивать силу горения. Поэтому-то в чарах место прута уже могли появиться "дрова дубовые" и береста, о которых упоминается в заговорах. Когда же появилась формула, то она, по общему правилу, стала вытеснять обряд, развиваясь на его счет. Такое развитие слова за счет действия, кроме изложенны в III гл. причин, обязано еще и тому обстоятельству, что словесные чары несравненно легче и применимее при всяких обстоятельствах. Взять хотя бы те же присушки. Распалить печь гораздо удобнее на словах, чем на деле. Поэтому слово-присушка вытесняет рисушку-обряд. Когда же разрыв с обрядом совершится, наступает царство необузданной фантазии. Горение рисуется все более и более ярким, пылким, жарким; создаются образы, один другого фантастичнее. Начинает применяться характерный для заговорного твор ества прем, который я назвал выше симпатической гиперболой. Сначала заговор читали, на самом деле глядя на горящие в печи дрова. Потом, когда обряд отмер, стали просто говорить: "есть в чистом поле печь медная, накладена дров дубовых" и т. д. И даже ечь в поле могла быть не медная первоначально, а самая обыкновенная кирпичная или железная, какой она и является в других заговорах *116. Первоначально она была кирпичная, потому что действие в поле перенесено из бани, где раньше на самом деле соверш лись чары. Потом могла появиться и железная печь. И в этом образе пока нет еще ничего фантастичного. Он взят из домашнего же обихода простого человека. До красна раскаленная железная печь - образ хорошо всем известный и подходящий для заговора. Далее уже нетруден переход и к медной печи и к оловянной. Наконец, увеличивается и само число печей. Оно доходит даже до 77. Так развивается представление о горящем в печи огне. Игра воображения доходит до того, что огонь от печей уже разжигает "небо и зем ю и всю подселенную".

В мотив огня вплетается еще один образ, который надо считать побочным приростом. Иногда не одни печи горят, а при них еще находятся какие-то женские существа, которые и распаляют печи. Откуда взялся этот образ? Мне кажется, что и он первоначально был списан с действительности, а потом уже переработался под влиянием ходячих образов народной поэзии. Возьмем этот образ в самом простом его виде, в каком он встречается в присушке. В одном заговоре у Майкова просто говорится, что около печи "сидит баба сводница" *117. Хотя я выше и привел этот заговор в числе других редакций мотива, но теперь должен оговориться. Эта редакция потерпела сильное влияние со стороны другого мотива, также разрабатывающегося присушками. Внешняя форма сохранилась та же, ка ую мы видим и в других пространных редакциях мотива огня. Но содержание почти все навеяно другим мотивом. Не сохранилось даже сравнения с огнем. В печи оказывается "стоит кунжан литр: в том кунжане литре всякая веща кипит, перекипает, горит, перегора т, сохнет и посыхает: и так бы..." Эта картина уже из другого мотива, связанного не с обрядом разжигания огня, а с обрядом варения приворотного зелья. Варючи такое зелье, приговаривают: "Як дуже зелье кипит..." *118. Вот откуда взята картина заговора Майкова. Баба сводница, варящая приворотное зелье, явление, и по сию пору очень хорошо известное по селам. В редком селе на найдется бабы с такой репутацией. Она-то и попала в заговор. Таким образом, печь и баба сводница в заговор попали не вместо Не палимой Купины, как утверждает Мансикка *119. До Неопалимой купины отсюда еще очень далеко. Далее, по тому общему правилу, что обряд в эпической части приписывается в конце концов необыкновенному существу, и простую бабу заменили также более таинст енные и могучие существа. Легче всего, конечно, могла попасть сюда Баба-Яга. Она в народном представлении тесно ассоциирована с печью. То она лежит на печи; то под печкой - из угол - в угол. То, наконец, жарко распаляет печь, чтобы сварить свою жертв . Участие в присушке веника могло двигать фантазию в том же направлении. Баба-Яга обыкновенно представляется с метлою. Не даром метла попадает и в заговор *120.
– Упомяну еще о трех девицах-огневицах, в которых Мансикка усмотрел отражение "Огненной М рии". Для меня появление этого образа в присушках не ясно. Думаю, что он попал сюда из заговора Сисиниевой молитвы. Огневицы, по народному представлению, олицетворение лихорадочного жара, горячки. Вполне естественно, что они появились в заговорах, меющих целью как раз "разжечь" человека. "Имя мне Огния кипучая, как в печи смольнима дровами сжгу человека" *121. Женщина из простой обратилась в "огненную огневицу" для того, чтобы усилить эффект изображающегося действия. Это известный уже прием си патических эпитетов. Он же наблюдается и в другом заговоре, записанном Мансикка: "Стоит огненна избушка, огненны стены, огненны окна, кирпицьная пець, в этой пеце горят всякие дрова, еловы и сосновы, рожжыгают и роскаливают. Так бы у р. Б...." *122. Один из самых распространенных мотивов в Европе принадлежит заговорам от крови и свиха. На нем построен и известный второй мерзебургский заговор. Я имею в виду часто встречающуюся, как у нас, так и на Западе формулу: "тело с телом, кость с костью, жи а с жилою" *123.

Варианты ее у различных народов я уже указывал в морфологии. Известная статья Буслаева "О сходстве двух заговоров" посвящена этому самому мотиву. Статья, во многих отношениях интересная, однако мало что дает для объяснения происхождения мотива. А ког а автор в выражении русского заговора "сбасалися, сцепалися две высоты вместо" - усматривает широкий размах поэтического настроения знахаря и сопоставляет его в этом отношении с былинным стихом: Высота ль, высота поднебесная, Глубота ль, глубота окиан-море,