Чтение онлайн

У нас подобное направление определилось в конце прошлого столетия. Исследования Веселовского, Соколова и других раскрывали не только роль духовенства, но еще и пути, какими заклинания из Византии проникли через южно-славянские земли ан Русь. Если мы при этом вспомним еще и метод исследования Веселовского и объяснения, данные им некоторым образам народной поэзии (алатырь, чудесное древо и т. п.), то все элементы, которые находим у ансикка, окажутся существовавшими и раньше. Разница только в осторожности пользования методом. Мансикка так энергично оттолкнулся от школы мифологов, что впал в противоположную крайность. Все, что мифологи считали языческим мифом, он объявил христиан ким символом. Мифологи утверждали, что христианские понятия постепенно проникали в языческие заговоры. Мансикка - наоборот: суеверие проникало в заговоры, первоначально чисто христианские.

Таким образом, систему Мансикка можно назвать вывернутой наизнанку системой мифологов. Исходный пункт работы лежит в убеждении, что заговоры, построенные по определенной системе, особенно эпические, были созданы в христианское время духовенством *190. "Они принадлежат к тому же церковному творчеству. Ученое дух венство играло в них своим знанием христианской аллегории и вводило в заблуждение профанов символикой, значение которой оставалось скрытым от народа, для которого собственно заговоры и были созданы" *191. Надо еще отметить то обстоятельство, что авто исследует одни только тексты, совершенно оторвавши их от обряда и порвавши таким образом те корни, которыми, как увидим ниже, питались заговоры. Такой разрыв не мог, конечно, пройти бесследно. С одной стороны, он давал больший простор для символических толкований, скрывая то реальное, что на самом деле формулы имели за собой; а с другой стороны - позволял смешивать мотивы совершенно разнородные. Исследователя интересуют главным образом эпические и отлившиеся в прочную стилистическую **форму формул (die epischen und die an eine feste stilistische Form gebundenen Formeln) *192. Общеевропейская распространенность таких формул заставляет его предположить, что все они имеют общий источник *193. Что же касается специально русских заговоров, то уже аpriori можно предположить, что они пришли на Русь тем же путем, каким шло вообще образование из Византии, т. е. через южных и восточных славян *194. Первую часть труда автор посвящает мотивам общеславянским. И уже в первом разбираемом мотиве обнаруживается метод исследования и недостатки его применения. В заговорах часто встречается рассказ о змее, лежащей на камне (под камнем). Иногда при этом говорится о приходе какого-то человека и ослеплении им змеи. И вот эти-то черты оказываются достаточны и для Мансикка, чтобы возвести заговорный мотив к апокрифическому сказанию о рукописании Адама, скрытом диаволом под камень. Человек, ослепляющий змею Христос, раздравший рукописание. Змея - диавол *195. При этом автор подводит под разбираемый моти такие заговоры, какие явно не имеют к нему никакого отношения и не могут рассматриваться в качестве его редакций. Таков, напр., заговор Черниговской губернии от падучей. Такие рискованные обобщения можно найти только у мифологов, когда они шкурку мы иную рассматривают, как тучу, а зубы - как молнию *196. Здесь же отрицательно сказалось и пренебрежение обрядом. Если бы автор обратил на него внимание, то он, конечно, не оставил бы без внимания и известные "змеевики", имеющие прямое отношение к раз ираемому мотиву. Затем он бы припомнил, что при заговорах от сглаза ослепление не только упоминается в заговоре, но и совершается в магическом обряде. Таким образом выдвинулся бы новый источник происхождения этого мотива. Наконец, черниговский загово от падучей не попал бы на одну линию с мотивом змеи, так как он носит на себе явные следы совершенно иного обряда, с которым он когда-то был связан. Однако автору приходится иногда касаться и обряда, так как он сплошь да рядом стоит в кричащем проти оречии с символическим толкованием и требует объяснения. С приемом разрешения таких недоразумений мы знакомимся при разборе следующей группы заговоров. Заговоры от детской бессонницы, плача ("криксы", "плаксы") часто говорят о каком-нибудь сватовстве При самом произношении их часто обращаются лицом к горе, покрытой лесом, дубу, светящемуся вдали огоньку и кланяются им; носят младенцев к курам. Мансикка думает, что мотив сватовства имеет отношение к евангельским притчам о свадьбе царского сына и мудрых девах, и в нем таится глубокое символическое указание на связь Христа и Церкви, жениха и невесты *197. Как же объяснить, что такой заговор сопровождается обрядами явно суеверного характера? "Они, по нашему мнению", говорит Мансикка, "объясняю ся тем, что народ, не понимавший ученой символики формулы, затемнял истинный смысл молитвы и соединенного с ней обряда посторонними прибавлениями" *198. Первоначально, когда знахарка обращалась к горе и кланялась ей, она представляла себе Галилейскую гору; потом, когда символ забылся, стали кланяться просто горе. Огонек вдали также первоначально был символом царской свадьбы *199. Дуб, которому кланяется знахарка, означал ни что иное, как крестное древо, или сионский кипарис, символ Богородицы. А ткуда обычай носить детей к курам? Объяснение этого вопроса стоит в связи с другим. В заговорах иногда идет речь о браке сына какой-то "матери леса", вилы. И вот Мансикка объясняет, что первоначально говорилось о браке Христа, сына Богородицы. Потом атерь Божия обратилась в "матерь леса". Дуб, дубовый лес, ведь, тоже символы. Затем из "матери леса" обратилась в вилу, "ночную деву". А эта в свою очередь могла прийти в соприкосновение с известной Вещицей. Последняя же приходит, как наседка, душить детей. Отсюда - и обычай носить младенцев к курам *200. Вообще, Богородица в заговорах, по мнению Мансикка, претерпевает прямо удивительные метаморфозы. То она обращается в вилу, то в змею, то в "тоску", мечущуюся по железной доске, то в бабу Ягу и т д. *201. Я не буду говорить о том, насколько основательны все эти соображения исследователя. Укажу только, насколько и здесь причиной всех хитросплетений было пренебрежение к народным верованиям и обрядам. Мне кажется, прежде чем обращаться к евангельским притчам, следовало бы посмотреть, нет ли чего-нибудь более подходящего в самих народных обрядах. Оказалось бы, что существуют магические обряды, ничего общего с христианством не имеющие и все-таки изображающие свадьбу. Таковы, напр., обряды сва овства земли, воды *202. Новые параллели нашлись бы в "майском женихе", "майской невесте", в обрядах внесения дерева. Следовало бы обратить внимание на общенародный культ деревьев и веру в их способность снять болезнь с человека не только у христиан, но и у диких народов. Словом, к мотиву сватовства с деревом подыскалась бы реальная основа.

После обзора общеславянских заговоров Мансикка приходит к заключению, что все их содержание либо евангельского, либо апокрифического характера. Отдельные мотивы общи всем народам, стоящим под влиянием Византии. Иногда же они распространены по всей Европе, как напр., "Встреча со злом", "Христос-пахарь", "Пастухи-апостолы". Это поразительное сходство объясняется предположением, что они были уже в лечебника , первоначально писавшихся большею частью по-латыни, в ранние века христианства *203. Большую роль играл при этом требник. "Роль требника заключалась еще в том, что он, как предпочтительное средство "против всевозможных болезней", представлял подробн й перечень частей тела, подверженных воздействия диавола. Предположение, что заклинание и церковная молитва существовали независимо друг от друга, недоказуемо, к тому же мы знаем, что духовенство в прежние времена занималось врачеванием болезни среди народа при помощи находившихся в их распоряжении средств и таким образом предоставляло народу возможность познакомиться с тайнами требника и лечебника" *204. Что касается специально русских заговоров, то и их содержание все объясняется чисто христианской символикой. Обращение к востоку, постоянно упоминающееся в заговорах, связано с тем, что на востоке, в стране земной жизни Христа, сконцентрированы все важнейшие христианские воспоминания. "Синее море" также указывает на восток *205. Остров Буян символ Голгофы *206. Алатырь престол Божий *207. Под дубом на океане надо разуметь крестное древо, поднявшееся из греховного житейского моря. Терновый куст - купина неопалимая *208. Чистое поле - святое поле, где Христос ходил *209. Если в заговор упоминается существо женское, то это всегда почти оказывается Б. Матерь, мужское - Христос. О превращениях Богородицы я уже говорил. Христос терпит их не менее. То он является в образе мертвеца *210. То ходит просто, как безымянный человек. То даже им олицетворяется сама болезнь *211 и т.д.

Как образец толкований частных случаев, я приведу следующее. У Романова есть заговор, содержащий такое место: "Стоиць хатка на куриной ножцы, а у тэй хатцы старая бабка, хлеб запекала и рабу Б. Гришку кро замувляла, молодзика, всхода и потповно" *212. Мансикка сопоставляет с ним **следующий немецкий заговор: Es giengen drei Jungfrauen uber Land, sie tragen ein Stuck Brot in der Hand, die eine sprach: wir wollens zerteilen und zerschneiden; die dritte s rach: wir wollen NN. Kuh ihr Rot damit vertreiben. И говорит: "Хотя мы и не станем утверждать, что обе формулы зависят друг от друга, однако общая им черта, хлеб в некотором отношении к Марии, существует. И, чтобы понять эту мысль, мы по обыкновению, заглянем в христианскую символику. Там символически хлебом означается либо сам Христос, "хлеб жизни", либо его тело, как Св. Тайны. Эта пища, благодаря Марии, трапезе, qua nascitur ecclesia, выпала на долю всего человечества. Отсюда - ее роль при раз еле и печении хлеба" *213. Отсюда уже недалеко и до того, чтобы найти в заговорах и изображение таинства евхаристии. И действительно, в одном немецком заговоре от рожи Мансикка видит в красном хлебе, разрезаемом красным ножом, указание на евхаристию жертвенную смерть на Голгофе *214. И в классическом 2-м мерзебургском заговоре оказываются не германские боги, а Христос и евангельские жены, только переряженные германскими богами *215.

Зачем же потребовался такой маскарад, проходящий через всю заговорную литературу? Кто его придумал? Автор, как будто, и сам не отдает себе полного отчета в этом. Раньше он утверждал, что языческий элемент поникал в заговоры благодаря невежеству народа, не умудренного символикой и принимавшего ее за чистую монету По поводу же мерзебургского заговора заявляет, что само духовенство, из рук которого он вышел, по разным основаниям перерядило Христа в Вотана *216. Какие же это основания? Ответ находим только в коротенькой заметке, в примечании. "Либо для того, чт бы введением незнакомых имен скрыть тайну и покоящуюся на ней силу молитвы, либо, чтобы избежать употребления святых имен в тайных заклинаниях" *217. Оставляя в стороне всю беспочвенность такого предположения, укажу на одно только обстоятельство. Мерзебургский заговор - врачебный. Следовательно, для духовенства здесь не было никакого запретного. Zauberspruch (заклинание) всегда лечило молитвами и заклинаниями. А имена христианских святых, напротив, вводились в заговоры, как сами по себе могучие средства ротив всякой нечисти, и не было смысла заменять их "погаными" языческими именами. Так в конце концов и не выяснилось, где символика, и где "язычество", и кто все так перепутал. В статье о русских заговорах, помещенной в "Живой Старине" за 1909 г., Мансикка высказывает точно такие же взгляды, как и в упомянутом труде (Мансикка В. Представители злого начала в русских заговорах // Живая старина, 1909,вып.4, отд.1,с.3-30).

Морфология заговоров.

Исследование заговоров я начну с их морфологии, т. е. с обзора тех форм, какие принимало слово, выступая, как таинственная магическая сила. Формы эти очень разнообразны, часто неожиданно причудливы, иногда непонятны. Разумеется, я не буду перечислять и описывать всех видов. Для этого потребовалась бы специальная и довольно обширная работа. В настоящую же работу глава о морфологии будет входить только как подготовительная часть, необходимая для ознакомления читателя с материалом, над которым производится исследование, ставящее себе главною целью раскрытие путей, какими заговор создавался и развивался. Поэтому здесь будут выбраны только виды заговоров, наиболее распространенные и притом не носящие на себе бесспорных признаков искажения и разрушения формы.

Введение в свою работу этой главы я считаю необходимым на следующем основании. Нет еще ни одной работы, специально посвященной данному вопросу. В разбиравшихся выше трудах встречаются только разбросанные тут и там отдельные замечания на этот счет. Поэтому составить себе правильное представление о форме заговоров можно только после того, как перечитаешь не один сборник их. Между тем ясное представление о формах заговоров необходимо для критического отношения к исследованиям заговоров. Многие односторонние выводы исследователей, как увидим, имеют своим источником пренебрежение морфологией.

Исследователь, предлагая свои выводы относительно истории заговора и не выясняя самой формы его, отнимает у читателя не специалиста возможность критически отнестись и к выводам. В таком положении находится, напр., утверждение Зелинского, что все формы заговора развились из первоначальной формулы сравнения, утверждение, безусловно, ошибочное.

Исходя из этих соображений, я делаю здесь сначала обзор видов заговора (заговор, как цельное произведение), а потом тех шаблонных формул и приемов, которые в них замечаются (элементы заговора). С одной стороны, потому, что при исследовании мне придется неоднократно выходить за пределы русских заговоров, с другой - для того, чтобы показать сходство с нашими в заговорах и других народов, примеры в морфологии будут приводиться не только русские. При этом отсутствие иностранного примера рядом с каким-нибудь русским отнюдь не говорит за то, что параллели к русскому виду у других народов не находится. Только после морфологического обзора можно будет приступить к решению двух вопросов, настойчиво выдвигаемых позднейшими учеными.

Первый касается определения понятия заговора, а второй классификации заговоров. Неудовлетворительность дававшихся до сих пор решений объясняется, мне кажется, главным образом тем, что исследователи пренебрегли морфологией, суживая тем самым свой кругозор.

Начнем с вида заговоров, который Потебня объявил основным, и к которому, по мнению Зелинского, можно возвести все заговоры *1. "Двухчленность заговора", говорит Потебня, "лежит в основании других его форм, лишь по-видимому более простых, а в сущности относящихся к первообразной приблизительно так, как опущение субъекта или предиката к двухчленному предложению. В заговоре, с одной стороны, может остаться одно применение, одно пожелание, одна молитва; с другой, может быть налицо одно изображение символа... при котором применение лишь подразумевается" *2. Заговоры, основанные на параллелизме в виде сравнения, бывают двух видов: сравнение может быть выражено в отрицательной или положительной форме. Мансикка первый вид называет quomodonon-формула, вторую quomodo. Вот ряд заговоров типа quomodo.

"Как земляника эта засыхает и завядает, так чтобы у раба божьего N зубы замирали и занемели, чтобы черви и путы занемели, по сей день, по сей час" (от зубной боли) *3. Немецкий заговор от крови:

Blut stehe stille in deinen Adern und in deinen Wunden, Wie unser lieber Herr Jesus Christus in seinen Marterstunden *4.

Французский заговор от катарра: Tufondras aussi vite que la rosee est fondue par le soleil leve au mois de mai *5.

Латинский заговор - Limus ut hic... был приведен выше *6.

Польский заговор на извод скота: Jak sie to wrzeciono kreci, nechaj sie bydlo i owse wykreca z domu (N), aby byl pusty *7.

В заговоре трансильванских цыган от глаза: que celui qui a regarde faussement l'enfant desseche comme ces feuilles, dans le vase, dans le vase que nous donnons au Nivaschi *8.

По поводу этого заговора я замечу, что нигде не буду делать переводов с того языка, на каком заговор встретился, хотя бы даже на иностранном языке оказался написанным русский заговор. Подобные переводы я считаю опасными в смысле искажения текста, так как часто в заговорах употребляются обороты и слова, трудно передаваемые на чужом языке. Особенно же опасно делать переводы с переводов, как в настоящем случае. Древне-ассирийский заговор: "Как этот финик, разрезанный на кусочки и брошенный в огонь, пожирается всесокрушающим пламенем, и тот, кто его сорвал, не приставит уже к стеблю на прежнее место, и он не послужит пищей царю: так пусть Меродах, вождь богов, отгонит далеко колдовство от Иддины и порвет путы снедающего его недуга, греха, вины, испорченности, преступления" *9. В приведенных примерах формулы содержат только по два члена: один - то, что сравнивается; другой - с чем сравнивается. Собственно говоря, древне-ассирийское заклинание как-будто стоит на переходной ступени от сравнения положительного одночленного к сравнению отрицательному многочленному. Но есть заговоры, в которых вполне определенно сравнение делается зараз с целым рядом явлений. Таков заговор на "подход ко всякому человеку": "Во имя Отца и Сына и Св. Духа. Аминь. Как возрадуется вечерняя заря темной ночи, так же бы возрадовался раб божий имя рек рабу божию имя реку. Как возрадуется и возвеселится темная ночь частым звездам... И как возрадуются и возвеселятся частые звезды светлому месяцу... Как возрадуется светлый месяц утренней заре"... и т. д. *10.