Чтение онлайн

По определению историка Б. Пенева, «из безличного и бездушного рабаПаисий хотел создать болгарина, стремился начертать в сознании поколений путь будущего». Брошенные им зерна пали на благодатную почву: Болгария, столетиями страдавшая, по словам Паисия, «от агарянского рабства и греческой архиерейской власти», пробуждалась к духовному, культурному и политическому возрождению. Феномен судьбы «Истории славяно-болгарской» заключается и в том, что она сначала завоевала народные низы и лишь затем образованную прослойку. В предисловии к ней Паисий наказывал: «Переписывайте историю сию и пусть вам перепишут те, которые умеют писать, и пусть не забудутся имена». Поп и даскал Стойко Владислав, ставший впоследствии епископом врачанским Софронием и крупнейшим писателем XVIII века, в 1765 году сделал в Котле для местной церкви св. Петра и Павла первый список «Истории славяно-болгарской», а в конце его приписал от себя: «И кто присвоит себе эту книгу или украдет ее, да будет предан анафеме и проклят господом богом Саваофом и двенадцатью апостолами и 318 святыми отцами и четырьмя евангелистами. И туча и железо и камень да истают, слово мое ни во веки». В многочисленных списках «История» стала известной всему народу: только дошедших до нас списков конца XVIII — первой половины XIX века насчитывается около сорока (а сколько их не дошло?!); напечатана же она была впервые, и то в переложении, лишь в 1844 году.

Трудно даже представить себе, сколь сильное и глубокое впечатление тогда производила «История славяно-болгарская». Так, например, отец Неофита Рильского, банский священник и килийный учитель поп Петр был ярым грекоманом, по, прочитав «Историю», стал совсем другим человеком. «До сих пор я думал только о том, как спасти свою душу, — вспоминал поэт Петко Славейков, — а по прочтении этой книги я стал думать о том, как спасти свои народ, то есть как вдохнуть ему патриотизм» [28, с. 93].

«История» Паисия Хилендарского вдохновляла и Софрония Врачанского. Продолжая свою мысль, Б. Пенев писал, что если Паисий стремился сделать болгарина из раба, то Софроний — воспитать в нем гражданина. Его автобиография — «Житие и страдания грешного Софрония» (1804), написанная образным народным языком, стала, по существу, первым произведением новоболгарской литературы. Драматическое жизнеописание Софрония, испытавшего немало преследований со стороны кирджалиев, султанских властей и греческих владык, неотделимо от широкой и красочной панорамы жизни болгарского народа. Его, епископа, облеченного высоким духовным саном, возмущает обычай богатых пожертвований на монастыри, в то время когда «наши родные и близкие, наши соседи, голодные, раздетые, закованные в цепи, мерзнут, дрожат от холода и умирают с голода». Гонимый, годами скитавшийся по Валахии, Софроний свои надежды связывал с Россией. Он принимает участие в русско-турецкой войне 1806–1812 годов, обращается к русскому правительству с призывом освободить Болгарию, шлет из Валахии на родину страстный призыв к борьбе с угнетателями и помощи русским войскам. «…Ваши христиане-братья, — говорится в одном из них, — да избавят вас от беды; придет этот светлый день, что ждете его четыре столетия!» [62, с. 171].

От надежды до свершения ее пройдет еще много лет, но в истории болгарской культуры Софроний Врачанский остался выдающимся писателем, неутомимым борцом за народный общедоступный язык, в котором видел мощное средство пропаганды просветительских идей. «О безрассудность болгарская и великая глупость! — восклицает Софроний. — Они потемнели и померкли от пьянства и не хотят постараться и потрудиться, чтобы пригласить одного мудрого наставника и учителя и обучить своих детей премудрости книжного учения, чтобы они вразумились и просветились… но бродят, как слепые во мраке. О, глупый и безрассудный человек! Почему ты расходуешь свои средства там, где не нужно?» «А посмотрите на другие народы, посмотрите на европейцев, посмотрите, как они возвысились с помощью учения и стали богатыми и сильными. <…> Посмотрите-ка, куда они расходуют свои средства; не расходуют ли они их на грамматическое и философское обучение и благодаря этому стали они мудрыми и философами, хитроумными и учеными и пользуются славой и наукой» [40, с. 66].

«Житие и страдания грешного Софрония», к сожалению, еще долго оставались неизвестными в Болгарии. Рукопись попала в архив русского ученого М. Погодина; частично она была опубликована в 1861 году Г. Раковским, а полностью в России в 1877 году. Литературная деятельность Софрония Врачанского была, однако, разносторонней и плодотворной. На «болгарский простой и краткий язык к разумению и ведению простому болгарскому народу ради пользы душевной» он переводит басни Эзопа, трактаты Стратемона об обязанностях государя и гражданина и Д. Кантемира о различных религиях, «Мифологию Синтиппа-философа» («Повесть о семи мудрецах»). Особо широкое распространение получил составленный им сборник церковных поучений «Кириакодромион сиречь Неделник…», напечатанный в количестве тысячи экземпляров в 1806 году в Рымнике на средства самоковского купца Петра Ракова. Эту первую печатную книгу на болгарском языке в народе называли «Софроние». Канонические толкования нравоучительных и душеспасительных евангельских текстов и заповедей, читаемых в церквах в соответствии с религиозным календарем, Софроний сумел насытить большим философским, нравственным и эстетическим содержанием, изложить его сочным народным языком, понятным и доступным каждому болгарину.

Паисий Хилендарский, Софроний Врачанский, Петр Берон, Неофит Рильский — личности крупные и цельные, очень самобытные, возросшие на болгарской почве и не имеющие аналогов в других странах того времени. Идеи европейского Возрождения соединились в их мировоззрении и деятельности с пафосом эпохи Просвещения, но этот сплав взошел на крутой национальной закваске. «В формах национального Возрождения, пробужденного освободительной борьбой на рода, — утверждает В. Полевой, — осуществляло свою историческую миссию просветительство, „дорабатывалось“ то, что в других странах было совершено в эпоху Возрождения, решались новые задачи, выдвинутые уже XIX веком. При этом связи с народным творчеством были первичными по сравнению с влиянием высокоразвитого искусства Западной Европы» [63, с. 14].

Очевидно, можно и нужно прослеживать в их произведениях социальные истоки, но прежде всего следует видеть общенародность обращенных к «роду болгарскому» призывов к борьбе за национальное просвещение, церковно-национальную независимость и, следовательно, за освобождение от греческого духовного ига, наконец, за свободу от политического рабства. Если европейское Возрождение в буквальном значении слова означало возрождение античности, а в более широком — открытие человеческой личности, то болгарское национальное Возрождение — возрождение Болгарии и открытие нации. Со временем патриархальный синкретизм общенародного сознания, слитность родового и личностного, общего и индивидуального в мировоззрении Паисия и Софрония отступит перед крепнущим индивидуализмом, потребностью самопознания и становления личности, пробуждения в ней сознания ее ценности, человеческого достоинства, а позднее и революционно-освободительных идеалов. Этот процесс станет ведущим в переходе от средневековья к новому времени; в литературе он выступает в эволюции библейского пафоса и фольклорной эпичности Паисия через эмоционально-религиозное сознание Софрония к просветительскому рационализму Петра Верона, Неофита Рильского, русского ученого Ю. Венелина.

В 1829 году в Москве увидела свет книга под обычным тогда длинным названием: «Древние и нынешние болгаре в политическом, народописном, историческом и религиозном отношении к Россиянам. Историко-критические изыскания Юрия Венелина». Принявший имя Венелина Юрий Гуц из Закарпатья, изучавший медицину и философию во Львовском университете, молодой ученый — он умер на тридцать седьмом году, — лишь один раз, и то недолго, бывший в Болгарии (в 1830 году, в Варне, Силистрс и окрестных селах), стал «вторым Паисием». «Напомнил свету о забытом, но некогда славном и могущественном племени болгар и пламенно желал его возрождения» — начертано на надгробии Ю. Венелина на Даниловском кладбище в Москве, поставленном в 1841 году болгарской одесской колонией.

Свой труд Ю. Венелин начинает словами: «Болгаре (нынешние) — племя славянское, одного рода со всеми прочими: россиянами, поляками, чехами, кроатами, словенами, сербами и проч.». Чтобы в полной мере оценить всю значимость этого положения, достаточно напомнить, что крупнейший русский историк Н. Карамзин считал болгар татарским племенем. Что же касается современного болгарского языка, то еще в 1826 году Й. Шафарик высказывался о нем как о сербском наречии, и в этом были тогда убеждены многие в Европе. Рассматривая болгар в качестве полноправных и старейших членов семьи славянских народов, Ю. Венелин стремился преодолеть в них воспитанное многовековым османским игом чувство обособленности, пробудить в России живую заинтересованность в их судьбе. «Пусть иностранцы, по неведению ли или нерадению, мало о них заботятся, — писал он, — но тем непростительнее нам забыть болгар, из рук коих мы получили крещение, которые нас научили писать, читать, на коих природном языке совершается наше богослужение, на коих языке, большей частью, писали мы почти до времен Ломоносова, коих колыбель сопряжена неразрывными узами с колыбелью русского народа…» [24, с. 11].

Ю. Венелин не историк, не лингвист, не фольклорист в точном значении; многие его положения (например, он считал волжских булгар и гуннов русскими племенами), равно как и составленная им в 1834 году «Грамматика нынешнего болгарского наречья», не выдерживают научной критики. Кто-то сказал о нем: «Он не создал нашей истории, но ее воскресил». Скорее это был романтик, талантливый публицист, и главная ценность его труда заключалась в обращенности к современности. Ю. Венелин намеревался рассказать о болгарах, имя которых «отзывалось громко и со стуком оружия в византийских летописях», об истории болгарского государства, пока оно «не сокрушилось под ударами врагов своих и не потеряло свое бытие», но свой замысел полностью не осуществил. «Народ, однако, не перестал существовать и доныне», — писал Венелин, и эти слова заставляли болгарские сердца биться сильнее.

Неофит Рильский был заочно знаком с Венелиным, тот дал одобрительный отзыв на «Грамматику» Рильского, посылал ему свои книги и лично, и через В. Априлова из Одессы. Трудно допустить, что ближайшим ученикам самоковского даскала оставались бы неизвестными слова Ю. Венелина.

«Если бы сей народ не понес значительных потерь от долговременного железного ига и убийственной политики Порты, от чумы, если бы сей народ во всех странах, им обитаемых, доныне оставался господствующим, то за верное можно предположить, что ныне мог бы быть столь массивным, столь же колоссальным, как и россияне. <…> Не имея ни прав, ни законов отечественных, болгаре обеспечения жизни и собственности должны ожидать от свойств и характера областных пашей или комендантов крепостей. Посему участь гражданского их бытия выставлена на произвол военной необузданности их победителей. <…> Архиерейские кафедры… сделаны продажными и отдаются лицам более обещающим, т. е. более корыстолюбивым, которые, подобно пашам, налагают на своих подчиненных подати по усмотрению». Надежды свои Ю. Венелин возлагал преимущественно на просвещение и церковь: «Величайшим благодеянием для сего народа было бы, если испросят ему у Порты, вместо колоколов, позволение заводить собственные типографии и высшие училища, если запретят грекам восходить на болгарские кафедры и продавать оные в Константинополе… в болгарских приходах не отправлять богослужение на чуждом для прихожан языке» [24 с. 252].