Заходер и все-все-все…
Шрифт:
Моя верность Диккенсу выразилась в неожиданном для меня порыве. Оказавшись в Лондоне (это та самая поездка, когда я впервые покинула дом без мужнего благословения), больше всего мечтала найти памятную плиту в Уголке поэтов Вестминстерского аббатства. И вот передо мной плита в полу. Он лежит под нею 131 год. По буквам его имени, высеченным на мраморе, ступают равнодушные посетители. Меня охватил такой экстаз, что я готова была пасть на его плиту и прижаться к ней лицом. Боясь быть непонятой окружающими, я сдержала порыв и, присев на корточки, тщательно вытерла пыль. Прижала ладонь к его имени, мысленно благодарила любимого писателя.
А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем. Тоже весьма зачитанные тома. Знаю, что Заходер считал Душечку одним из лучших женских образов мировой литературы, наравне с Кармен.
Лесков и Салтыков-Щедрин. Борис читал на память целые произведения того и другого.
Философы Востока. В дневнике Бориса — 1998 года — на странице вверху написано: Моя автобиография. Далее идут цитаты:
«Родиться вовремя и умереть вовремя — вот благословение Неба». Ле-Цзы.
«То, что человек знает, — ничтожно. То, что он не знает, — безгранично». Ле-Цзы.
«Разум вот-вот помутится, если он сразу отличит правду от лжи (потому что все вещи должны достигнуть предела, прежде чем перейдут в свою противоположность)». Китайский Орфей. Судьба Ху-Ба (вернее, Вэнь) — моя судьба.
Я прочитала эти слова, что-то брезжит в моем уме, но постичь до конца иносказание и недомолвки мне не под силу. Возможно, тем и пленяют нас писания мудрецов, что, придя из глубины веков, они служат открытию в нас неведомого нам самим. Поэтому я просто приведу историю этого китайского Орфея, рассчитывая на большую сообразительность и интуицию читателя.
Когда Ху-Ба играл на лютне, птицы пускались в пляс, а рыбы начинали резвиться в воде. Прослышав об этом, Вэнь из царства Чжэн бросил семью и пустился в странствия учеником при наставнике музыки Сяне. Три года он трогал струны, настраивая лютню, но ни разу не доиграл мелодию до конца.
— Тебе лучше вернуться домой, — сказал ему однажды наставник Сян.
Вэнь отложил в сторону лютню, вздохнул и ответил:
— Не то чтобы я не мог настроить струны или закончить мелодию. Я думаю не о струнах, и то, что я стараюсь исполнить, — не ноты. Если я постигну это в моем сердце, то инструмент не откликнется моим чувствам. Вот почему я не смею исполнить музыку. Позвольте мне остаться с вами еще немного. Может быть, я смогу достичь большего.
В скором времени он снова увиделся с наставником Сяном.
— Как продвигается твое учение? — спросил наставник Сян.
— Я нашел то, что искал. Позвольте показать вам, — ответил Вэнь.
На дворе стояла весна, а он коснулся осенней ноты «шан» и вызвал полутон восьмой луны. Тут повеял прохладный ветерок, созрели злаки в полях и плоды на деревьях. Когда пришла осень, он коснулся весенней струны «цзяо», вызвав полутон второй луны, и вдруг подул теплый ветер, а травы и деревья расцвели. Летом он ударил по зимней струне «юй», вызвав полутон одиннадцатой луны, и вдруг похолодало, повалил снег, а реки и озера оделись льдом. Когда пришла зима, он ударил по летней ноте «чжэн», вызвав полутон пятой луны, и солнце стало жарко палить с небес, так что лед вокруг тотчас растаял. Заканчивая мелодию, он коснулся ноты «гун» вместе с четырьмя остальными. И тут поднялся благоприятный ветер, поплыли счастливые облака, выпала сладкая роса и забили свежие ключи.
Наставник Сян погладил рукой грудь, притопывая ногой, сказал:
— Как замечательно ты играешь! Даже наставник музыки Куан, исполняющий мелодию цинцзяо, и Цзоу Янь, играющий на свирели, не смогли бы ничего к этому добавить. Один взял бы свою лютню, другой — свирель, и оба последовали бы за тобой!
Более поздняя запись: Великий муж — это тот, кто не утратил своего младенческого сердца (Мэн-Цзы). Сопоставление с Христом — «Если не будете как дети etc…»
И еще одна история. Борис рассказывал ее неоднократно, думаю, неспроста. Это история (слегка сокращенная) с поиском коня для Циньского царя Му-Гуна.
Царь просит престарелого Болэ найти ему знатока, который мог бы разыскать лучшего коня Поднебесной.
— Хорошего коня можно опознать по его стати и взгляду, костям и мускулам, — ответил Болэ. — Но лучший конь как бы невидим, как бы неуловим, как бы не существует, как бы пропал. Такой конь не поднимает пыли и не оставляет следов. Я знаю человека, который разбирается в этом не хуже меня. Его зовут Гао.
Му-Гун призвал этого человека к себе и послал его на розыски коня.
Через три месяца Гао возвратился и предстал перед царем.
— Я нашел то, что нужно, в Песчаных Холмах.
— Что это за конь?
— Кобыла, каурая.
Царь велел привести кобылу, но она оказалась вороным жеребцом. Царь сильно опечалился и спросил Болэ:
— Оказывается, тот, кого мы послали отбирать коней, ни на что не годен. Он не умеет даже отличить кобылу от жеребца и не разбирает масти!
Тут Болэ восхищенно воскликнул:
— Так вот, значит, чего он достиг! Такие люди, как Гао, прозревают Небесный исток жизни, они схватывают суть и забывают о ненужном, пребывают во внутреннем и отрешаются от внешнего. Он видит то, на что хочет смотреть, и не замечает того, на что смотреть не нужно. Такие, как он, в лошадях видят нечто куда более важное, чем лошадь.
Поэзия Востока занимает особое место. В частности — Омар Хайям.
У Бориса собраны, кажется, все издания, всех переводчиков. Есть даже изящный машинописный томик. И все эти книжечки лежали у него на виду, чтобы он мог в любой момент полистать. Более других переводчиков он ценил И. Тхоржевского. А рисунки Павла Бунина, с которым Борис дружил, прекрасно дополняют эту поэзию. В тетрадке у Бориса несколько иллюстраций к Хайяму, выполненных Буниным ему в подарок.
Полка с редкими или курьезными книгами.
Потрепанный томик проф. Флоринского «Усовершенствование и вырождение человеческого рода», изданный в Вологде в 1926 году.
Еще более растрепанный — даже без титула — томик, о названии которого можно догадаться, прочитав предисловие, где сказано, что это «Очерки по психологии сексуальности» Фрейда.
«Умственные эпидемии» и «Повальные чудачества» под одной обложкой. В первой части книги титульный лист отсутствует, вторая принадлежит д-ру Портулакову. Издано в Петербурге в 1889 году.
«Вселенная». (Для читателей 8–14 лет.) Издание книгопродавца и типографа М. О. Вольфа. 1863.
На этой же полке почетное место отведено толстому тому «Творчество народов СССР», изданному к двадцатилетию Великой Октябрьской социалистической революции в СССР «уже тогда покойным А. М. Горьким и еще беспокойным Л. З. Мехлисом», — комментировал Борис, показывая книгу.
Для Бориса, шутливо называвшего издание «Золотой Книгой», оно служило источником развлечения. Он так дорожил этим томом, что, когда ему предложили купить у кого-то второй экземпляр, он не отказался, и у него стоят два одинаковых!
Борис устраивал веселое представление, читая полюбившиеся ему стихи.
Представьте, как звучали эти строки, когда он читал их унылым тоном, особенно последнюю…
Худо жили саами, когда царь был: грамоты не знали, смеялись редко.
Стала советская власть.
Вот мы, саами, обрадовались!
Торжественное чтение:
О банках, трестах, промыслах, принадлежащих нам, — пою, О том, как вольно стало жить недавним беднякам, — пою, Америке и Англии я песню не отдам свою! Им не соперничать с Баку, — я слово честное даю: Не стоят вместе все они и улочки одной Баку!Следующие стихи произносил, складывая губы, словно ел перезревшую хурму.
Кто это, будто голубка, ночью по черному морю идет? Это по нефти красивая девушка — сам инженер идет! Как добралась ты до самой сути, мудрости полна? Много таких в нефтяном институте, светлых, как луна!Победоносно:
Все мы такими скоро покажемся, что поразится мир! На пианино играть отважимся, — и поразится мир! Шелк вырабатывать так обяжемся, чтобы сверкал на свету! В этом шелку мы в Баку покажемся, будто миндаль в цвету.Эти стихи читались на три разных голоса:
Он: Пугливая, ты будь моей. Отдам тебе шелка Багдада! Она: Отважный, мне шелков не надо, я в комсомоле Ленина! Хор: Яр, яр, о, сладостная яр!Так, куплет за куплетом, ей предлагают: сережки, жемчуг, пояс яркий, на шубу плюша, браслет. Все отвергается: «Я в комсомоле Ленина!» И, наконец, — кольцо.
Она: Нехитрый мой, забудь про кольца и стань отважным комсомольцем, тогда зови меня своей! Апофеоз хора: Яр, яр, о, сладостная яр!