Чтение онлайн

– Вас проводить прикажете?

Он явно чувствовал себя виноватым.

– Спасибо. Я сам.

В сейфе лежали листы чертежей - на каждом государственная печать и подпись Главы Государства. Человек перебрал листы, взял один, беспощадно сложил его вдвое, потом вчетверо, и еще, еще. Пиджак немного оттопыривался, но два часовых, стоящих в коридоре у дверей комнаты, не обратили на это внимания. Хорошо, что он однорукий, пиджак все равно сидит не так, как у других, мешковато, да и рукав засунут в карман, прикрывает.

У себя в кабинете Человек сжег чертеж, орудуя спичками, потом еще кое-какие бумаги, письма. Убрал пепел. Ну вот, теперь готово. Он спрятал на глубине Око, излучающее фиолетовый свет, посылающее мощный луч вибрации, и никто никогда не узнает, где именно спрятал, никто вообще не додумается, что оно под землей. Теперь уничтожил чертеж, расчеты - нет в стране человека, который мог бы восстановить Око, кроме него самого (да и то на это понадобилось бы много месяцев работы). Фара на груди Зверя осталась, но теперь она была мертва, бесполезна (без Ока Зверь терял все - глубину, скорость, силу). Конечно, остановить развитие технической мысли нельзя, конечно, рано или поздно все равно ученые страны найдут, изобретут, выдумают луч вибрации - такой же или иной, может быть, даже лучший. Но когда это будет?

Во всяком случае, вице-президенту придется пережить разочарование: в ближайшее время явно не удастся продемонстрировать Зверя "где-нибудь в южных районах".

Теперь можно было подумать и о себе, о своей судьбе - раньше просто не было времени. Смертная казнь? Или пожизненное заключение в крепости? Он содрогнулся, этот второй вариант показался ему особенно страшным. Пожизненное заключение в одиночке. Говорят, там нет окон. Раньше обливали себя керосином и сжигали. Теперь электричество - как-никак двадцатый век, прогресс. Умереть нельзя, это запрещено.

Пройдет какое-то время, они узнают про Око, про чертеж.

Пожалуй, начнутся пытки. Он думал об этом трезво, точно, как будто речь шла о постороннем человеке. Для него лично выгоднее смерть - быстрая смерть. Военный трибунал, следствие на скорую руку... Сколько это может продлиться? Неделю, три, месяц? Интересно, какое они ему предъявят обвинение, как это все будет состряпано. А впрочем, не все ли равно? Результат один.

Он подошел к окну. И вдруг в нем поднялся дух протеста, запоздалое мучительное сожаление. Сломал свою жизнь, растоптал работу. Зачем? Во имя чего? Кому это надо? Опять шел дождь, внизу ползли зонтики - не только черные, попадались и серые, так всегда бывало весной. Склоненные, точно в поклоне, кругло изогнутые спины, серо-черные спины покорного овечьего стада, которое, теснясь, движется неизвестно куда и зачем, живет, чтобы жить.

В дверь постучали.

– Да, войдите.

Ползли и ползли зонтики, сплошняком, один к одному, молчаливые, равнодушные, повторяющиеся.

Белокурый солдат был явно растерян.

– Там... за вами...

Человеку захотелось успокоить этого юнца, который еще два часа назад смотрел на него влюбленными глазами.

– Все в порядке. Все идет как надо.
– Он вернулся, взял со стола маленькое круглое зеркало, положил его в карман.
– Я готов.

11. НАКАЗАНИЕ ЗАБВЕНЬЕМ

Суд был скорый.

Ему предъявили обвинение в антипатриотических настроениях и антиправительственной деятельности.

Прошло десять дней с того момента, как его арестовали.

"Однако шеф торопится", - подумал Человек, входя в огороженный барьером загончик и садясь на деревянную скамейку без спинки.

В зале было пусто. Даже президента не допустили: его дружба с подсудимым была хорошо известна.

Выступали четыре свидетеля обвинения. Свидетелей защиты не было.

Вице-президент, в академическом сюртуке, но без орденов (видимо, не надел из соболезнования), говорил тихо, но внятно, с мягкими ласковыми интонациями. Как ему ни больно, но он вынужден сказать правду. Подсудимый обладает талантом... м-м, известными способностями, но является человеком, морально растленным, сухим скептиком, и рационалистом, и даже, говорят... страшно сказать... атеистом. На его мастерские и лаборатории затрачены большие государственные средства, а результаты, в сущности, незначительные. Тот, кто отвернулся от бога, может ли честно служить народу? Есть основания думать, что крупные суммы присвоены лично подсудимым. Есть основания думать, что у подсудимого были связи с эмигрантскими группами - при обыске найдено довольно много марок, оторванных от конвертов, со штемпелями преимущественно итальянскими, а в Италии, как известно, немало эмигрировавших из нашей страны лиц, враждебных Главе Государства...

Человек не стал говорить, что собирал марки для сына сторожихи. Это было бесполезно.

Вторым давал показания пожилой усатый мужчина с незапоминающимся лицом, служащий при ангаре, которого Человек видел изо дня в день вот уже двадцать лет, но с которым, кажется, ни разу не обменялся репликами. Он не помнил, чтобы когда-нибудь слышал его голос. Усатый добросовестно докладывал, сверяясь с записной книжкой, что сказал Человек такого-то числа в таком-то часу по поводу передовой статьи правительственной газеты ("Чушь собачья"У; как он не одобрил такой-то дипломатический демарш Главы Государства ("Сели в лужу"); как позволял себе всякие ненужные рассуждения, крамольные политические высказывания ("Печально, когда власть авторитета заменяется авторитетом власти"). Все это была правда или почти правда, собранная кропотливо, с трудолюбием и добросовестностью муравья.

"У него, наверное, семья, дети, - думал Человек, с интересом разглядывая это незначительное, незапоминающееся лицо с кляксой усов.
– А жалованье маленькое. Он, наверное, советовался ночью с женой, когда его нанимала полиция.

И жена говорила: "Иди, конечно. У парня ботинки совсем прохудились, дедушке нужно усиленное питание. А приличная говядина, знаешь, почем сегодня была на рынке?" Третьей вышла очень красивая, сильно накрашенная молодая дама, неизвестная Человеку, нарядно одетая, в черных перчатках выше локтя и затейливой шляпке с вуалеткой.

– У меня была связь с подсудимым. Он бывал у меня по средам и субботам. Он постоянно говорил, что ненавидит правительство, всех членов правительства и Главу Правительства. Хотел бы их уничтожить, взорвать вместе с Дворцом Республики, ввести анархию. Чтобы все женщины были общие, а во всех храмах сделать писсуары.
– Она откинула вуалетку и, поправив длинную черную перчатку, набожно перекрестилась.
– Я сразу поняла, что он агент коммунистов, завербован красными, получает деньги и указания оттуда, с Востока...

Последним вышел Друг. Они дружили с Человеком давно, со школьной скамьи. Друг был неудачливый коммивояжер, часто оставался без работы, еще чаще терял чужие деньги или хозяйские товары, и Человек постоянно его выручал, давал деньги, ходил куда-то за него объясняться, привозил докторов к его несчастной, исплаканной, кашляющей кровью жене.

Друг давал показания, правда, не глядя на Человека, но довольно уверенно, с коммивояжерской бойкостью. Человек ему не раз признавался, что готовит покушение на Главу Государства. Собирается или застрелить его, когда тот следующий раз приедет смотреть мастерские, или взорвать... ну, как его... этим...