Чтение онлайн

–  И вообще должна ли она существовать!
– вмешался второй оппонент.

–  Разрешение этой проблемы не в моей компетенции, хотя я и на сей счет имею собственное мнение, - закончил Шинкаренко.

–  Товарищи, излишне дальше обсуждать, прав или не прав Симеонов.
– И заместитель министра постучал [240] по письменному столу.
– Он поставил нас перед свершившимся фактом, но совершенно очевидно, что все его усилия пропали даром. Вопрос о военном училище стоит совсем в другой плоскости: должно оно существовать или нет? Право же, нет смысла спорить об этом. Мы должны решить некоторые практические вопросы. Предлагаю обсудить два вопроса: увольнение в запас выпусков военного училища и объединение ВВС с ПВО. Жду ваших предложений.

–  Все же это панихида по авиации, не так ли?
– не выдержал генерал Кириллов, заслуженный, известный летчик, который участвовал во многих боях в Испании и во время Отечественной войны.
– Не слишком ли рано мы ее хороним? Как бы не пришлось потом раскаиваться!

–  Прошу вас, без сентиментальностей!

–  Ну хорошо, - грустно покачал головой Захариев.
– Какое же мы можем принять решение? Если так необходимо сокращение, то по крайней мере сокращайте как можно меньше!

–  Из всего выпуска решено оставить лишь пятнадцать курсантов…

–  Думаю, что буквально года через два-три нам понадобится значительно большее число курсантов, чем вы предлагаете уволить сейчас, - еще более мрачно добавил генерал Кириллов. И просторный кабинет сразу же стал похож на операционную, но у присутствующих пропала всякая охота заниматься ампутацией, поэтому они поторопились перейти к обсуждению других вопросов.

Мы уходили с совещания в полном недоумении и в подавленном настроении. Правда, теперь мы знали официальную точку зрения о роли авиации, но ведь все это пока оставалось лишь на бумаге. Зачем же надо так торопиться? К тому же стало ясно, что и те, кто проводил это сокращение, испытывают замешательство, но не находят в себе сил остановиться.

–  Товарищ Симеонов, - догнал меня в коридоре генерал Шинкаренко, - вы мне все обещали, что мы слетаем на аэродром в М. Когда же, наконец?

–  Теперь вам должно быть ясно, почему я все время откладывал это, - ответил я. [241]

–  - Ясно. Именно поэтому мы должны еще сегодня слетать туда, - настаивал Шинкаренко.

–  Нам нечем будет утешить летчиков, товарищ генерал!
– грустно сказал я.

–  Найдется, чем утешить!
– улыбнулся Шинкаренко и дружески похлопал меня по плечу.
– Все происшедшее - меньшее из зол. Наши оппоненты смелее уже не будут, а это значит, что наша точка зрения восторжествует.

–  Приятно слышать от вас эти слова. Полетим сегодня. Для собственного удовольствия.

Через полчаса мы уже были на аэродроме. По дороге туда мы перестали говорить о том, что произошло на совещании, как будто опасались показаться друг другу мелочными и злопамятными. Я верил, что недоразумения вскоре уладятся и победит здравый смысл.

–  Симеон Стефанович, - задушевно заговорил Шинкаренко, когда мы вышли на поле аэродрома, - давайте погоняемся в небе друг за другом!

–  Что-то вам очень весело, дружище!

–  А я никогда не работаю только по настроению. Вам могу признаться: я летаю не ради самого полета, а чтобы усовершенствовать свое боевое мастерство. Этому обучаю и других. Вот почему кое-кто считает меня педантом. Шинкаренко, твердят они, добился всего, чего же он еще хочет? А я считаю, что Шинкаренко ничего не добился и должен работать и учиться до седьмого пота.

–  Другими словами, вы хотите доказать, что возможности человека безграничны?

–  Да, хочу доказать это. Уверен, что наши конструкторы создадут еще более совершенные машины и мы уже сейчас должны готовить себя и других к тому, чтобы овладеть ими. Человек потому и человек, что он может претворить в жизнь самые фантастические, казалось бы, идеи, да и сам способен стать безгранично сильным существом.

–  Значит, в небе нам предстоит драться на дуэли?
– спросил я.
– Ничего не скажешь, интересно начинается наша дружба!

–  Уважаю своих честных соперников, даже если они и нанесут мне укол шпагой. Презираю тех, кто пытается нанести удар в спину. [242]

2

В Москве мне было так же хорошо, как и в родном доме в Шейново. Мне кажется, что любовь к братушкам{6} я впитал вместе с молоком матери. А возможно, я родился как раз на том поле, по которому в 1878 году шел в атаку русский солдат. На полянах, в лугах, в овраге я играл с целой ватагой дружных ребят из нашей слободы - там, где похоронены останки русских солдат. Я люблю Советскую страну, куда неоднократно приезжал в качестве гостя на несколько дней или на более продолжительный срок, люблю ее, как свой родной край. Сейчас, когда я ношу генеральские погоны, мне кажется, что я люблю русских людей так же горячо, как любил их босоногим мальчишкой. Люблю не только за их величие, но и за все те страдания и испытания, которые им преподносила история.

Когда я поступил в академию, наша авиация была еще на очень низком уровне развития.

За время учебы я подружился с генералом Восагло из Чехословакии. Мы оба были примерно одного возраста, да и внешне походили друг на друга. Генерал-лейтенант Восагло, командующий военно-воздушными силами Чехословакии, стал моим соседом по квартире. У него всегда было пильзеньское пиво, к которому он испытывал неодолимую страсть. Но очень скоро Восагло пристрастился к болгарскому салу и чесноку, и уже ни одна наша встреча не могла обойтись без пива и сала. Нередко мы приглашали к себе и наших советских друзей. Но чаще всего оставались с ним вдвоем. С первых же дней знакомства мы установили, что между нами существует не только физическое сходство, но и духовная близость. Это делало нашу дружбу еще более прочной и горячей.

В наших разговорах постоянной и любимой темой была судьба России, великой и многоликой, с ее прошлым, настоящим и будущим. Эта тема настолько захватывала нас, отнимала у нас столько часов, недель и месяцев, что на другие разговоры просто не оставалось времени. Мы впали в состояние какого-то философского [243] созерцания: даже к изучаемым в академии предметам стали относиться по-философски.

–  На тебя не производит впечатления тот факт, - спросил как-то Восагло, - что германский генеральный штаб подготавливал неплохие планы наступления, но они потерпели крах? Ведь и римские легионы в военном отношении были обучены не хуже варваров, но, несмотря на это, Римская империя пала. А за много лет до этого Ганнибал, один из самых выдающихся полководцев, несмотря на всю свою гениальность, не смог выиграть войну. Вот почему я склонен думать, что каждый народ вместе с укреплением своей военной и экономической мощи вырабатывает в себе и особую духовную устойчивость. Если эта устойчивость достаточна, то народ играет роль солнца, вокруг которого вращаются планеты.

–  Может быть, именно поэтому наши враги называют нас сателлитами?
– рассмеялся я.

–  Они так утверждают потому, что лишают это понятие его философского значения. Те, кто вращается по своей орбите, тоже имеют свое лицо. Ну например, возьмем наш народ, - все более увлекаясь, говорил Восагло.
– За все время своего существования ему удалось устоять против ассимиляции с немцами. И не только нам, но и всем западным славянам. Если бы ты знал, как я горжусь тем, что мы как народ оказались устойчивыми! Это значит, что, хотя нас и не много, нам есть что дать человечеству, но это возможно только в том случае, если мы не сойдем с нашей орбиты вокруг солнца. Да и у вас, болгар, насколько я знаю, та же судьба.

–  Дорогой друг, да ты спутал профессию! Тебе бы лекции читать в Пражском университете!

–  Как раз наоборот, - улыбаясь ответил на мою шутку Восагло.
– Я уверен, что раз мы вращаемся вокруг солнца, то необходимы и люди моей профессии, чтобы оберегать нашу чехословацкую звезду и чтобы она не отклонилась со своего пути. Надо признаться, что есть люди, мечтающие увести ее к другим, темным созвездиям.

–  Ты здорово сказал все это… о солнце.

–  Мне приятно, что ты согласен со мной. А ведь я встречался с такими, которые после подобных слов выходили из себя: и на солнце, дескать, есть пятна, - значит, мы не можем поклоняться ему как божеству. [244]