Чтение онлайн

– Давай подумаем, - поддержал Лесовский.
– Ясно одно: придется поднимать на ноги все слои общества.

– Да это само собой, - согласился Житников.
– Как ни горька для господ наша пилюля, но придется им ее проглотить.

Пока добирались до Асхабада, они не один раз обсуждали и ход митинга, и место его проведения. Остановились на офицерском собрании. Утром, выйдя из вагона, сразу отправились в Совдеп, собрали исполком и назначили митинг на вечер.

С наступлением сумерек огромный зрительный зал был заполнен горожанами и жителями соседнего аула. Все первые ряды успела занять асхабадская знать - чиновники, офицеры, только что возвратившиеся с фронта, в их числе командир текинского полка Ораз Сердар, служащие Управления Среднеазиатской железной дороги, банка и различных торговых фирм. Рабочие депо, кондуктора, грузчики, как всегда, сидели на галерке и толпились в проходах. Делегаты, прибывшие с краевого съезда, тоже пока проявляли излишнюю скромность, которой тотчас воспользовались кадеты и эсеры. Видя некое замешательство у совпедовцев, на сцену поднялись временный комиссар Караваев, статские советники Дуплицкий, Грудзинский, а в качестве представителей рабочего класса - Фунтиков, Седых и Архипов...

– Ну, это прямо нахальство!
– не выдержав, выкрикнул Житников.
– Прошу на сцену подняться всех членов Совдепа.

Из задних рядов не спеша, но довольно дружно потянулись в президиум солдаты, рабочие депо - в основном, большевики и левые эсеры.

– Господа, прошу освободить стол, - распорядился Житников.
– Это касается в первую очередь вас, господин комиссар Караваев. Есть распоряжение о вашем смещении.

– Позвольте, как вы смеете?!
– возмутился Караваев.
– Чем я провинился у почтенной публики!

– Провинился или не провинился - не в этом дело. Дело в том, что должность временных комиссаров упраздняется во всей России и во всем Туркестане. Прошу освободить сцену и не мешать работе!

Невероятный шум и свист поднялся в первых рядах.

– Долой самочинщиков!

– Прочь узурпаторов! Они сместили Генерального комиссара в Ташкенте, теперь добираются и до нашего, областного!

Житников вышел на трибуну, поднял руку:

– Ну, чего шуметь-то! И свистеть не надо - культурная же публика. О том, что власть в России и Туркестане перешла в руки большевиков и всего трудового народа, всему миру известно, а вы сопротивляетесь. Третьим краевым съездом Советов принята резолюция об установлении Советской власти на местах! Позвольте зачитать...

– Долой самоуправство!
– выкрикнул кто-то из господ, и опять заревели и засвистели первые ряды.

Житников с видимым превосходством и усмешкой смотрел на взбешенных господ, и едва они умолкли, вновь обратился к присутствующим:

– Немедленно будет созван областной съезд и избран Совет народных комиссаров! Будут приняты также все меры к организации Совета мусульманских рабочих и дехканских депутатов!

– Господа!
– прокричал, встав из-за стола президиума, председатель городской Думы Дуплицкий.
– Призываю вас покинуть зал и объявить бойкот большевикам. Никакая новая власть без нашего участия не может быть законной и народной! Пусть холопы митингуют и переизбираются, а мы как сидели в городской Думе и областном исполкоме, так и будем заседать в этих органах!
– Дуплицкий демонстративно покинул сцену, за ним ушли все, в том числе и те, кто сидел в первых рядах.

– Туркмены, что же вы сидите?!
– раздался властный голос полковника Ораз Сердара.
– Что вы нашли общего с русскими босяками! Ханлар-бек, Овезбай, Саламан, покинем это логово большевиков!

– Дорогие земляки!
– встал с места Овезберды Кулиев.
– Пусть баи и полковники уходят. Им здесь делать нечего. Но пусть останутся те, кому дорога бедная туркменская земля, политая кровью и потом народа! Арчин Каюм-сердар, сядь на свое место, не спеши уходить. Твой младший сын уехал в Петроград с большевиками еще в девятьсот шестом году! Твой средний сын и сейчас в песках - он все лето воевал с карателями генерала Мадритова. Неужели ты, арчин Каюм-сердар, пойдешь против своих сыновей?!

– Хай, братишка, не береди душу!
– смущенно отозвался старый арчин.
– Ладно, митингуйте, я посижу немного.

– Дорогие земляки, оставайтесь и вы!
– Оразберды обратился к группе аульчан, в нерешительности стоявших в среднем ряду.

Жители асхабадского аула, глядя на своего арчина, тоже остались. Овезберды спустился со сцены в зал и подошел к ним, здороваясь с каждым.

– Говорят, ты побывал на тыловых работах?
– спросил один.

– Да, я был все лето на белорусской земле, там сдружился с большевиками. Мы все должны быть заодно с ними.

– Почему мы должны быть заодно, если они христиане?
– возразил другой.

– Потому, дорогой земляк, что не русский бог Христос и не мусульманский аллах заправляют в этом мире, а бедные и богатые. Если ты поддерживаешь Ораз Сердара и Овезбая, то тебе надо было выйти отсюда вместе с ними.

– Я против Ораз Сердара, но и босяки мне в друзья не годятся.

– Значит, ты середняк. Тогда посиди, послушай, и сам решишь - с кем тебе по пути, с бедняками-дехкаканами или с баями и полковниками.

Пока Овезберды беседовал с аульчанами, на сцене Житников, Лесовский, Никонович, Тузин, Батминов совещались, споря друг с другом о чем-то. В зале же по-прежнему стоял протяжный несмолкаемый гул от множества голосов. Рабочие депо и солдаты Сибирских полков, проводив с криками и свистом чиновников областной канцелярии и городской Думы, вернулись в зал и продолжали злословить по поводу их демонстративного ухода.

– А хрен с ними, и без них обойдемся!

– Да катись они к ядрене Фене!

– Баба с возу - кобыле легче!
– прорывались с озорным смехом, сквозь шум, выкрики солдат.

Наконец на сцене зазвонил колокольчик. Василий Батминов, здоровяк в солдатской шинели, с грубоватым, обветренным лицом, предоставил слово Житникову.

Полгода прожил Бяшим-пальван в горном ауле, в тридцати верстах от железной дороги, у Фируза и Али Дженга. Аул лепился на склоне горы. Каменные домишки, под ними загоны для коз - такого жилья Бяшим раньше сроду не видал. Поселился он в сарае, где лежали старые бараньи шкуры и дрова для топлива. В первый же день, как привели его персы к себе, Али Дженг спросил:

– Ну что, туркмен, с нами на «охоту» или займешься хозяйскими делами? Будешь воду из ручья носить, мясо рубить, пищу варить...

– Дорогой Али Дженг, ты парень умный, поймешь меня, - сказал Бяшим.
– Нехорошо, когда туркмен туркмена станет грабить. У меня рука не поднимется на своих.

– Дурак ты, - сердито возразил Али Дженг.
– Твой хан тебя всю жизнь грабит и не боится ни аллаха, ни людского осуждения, а ты на своего Теке-хана косо посмотреть боишься.

– Дженг, я лучше буду еду вам варить, а вы ходите на «охоту».

– Ну, ладно... Каждому свое, - усмехнулся Али Дженг.
– Вору - добыча, батраку - кирка и лопата.

Хозяйством до этого занималась мать Фируза, теперь все тяготы взял на себя Бяшим.

«Охотники» возвращались, как правило, дня через три, поздно ночью или на рассвете. Двор оглашался блеяньем овец и коротким радостным ржаньем лошадей, изголодавшихся в пути. Бяшим, встречая своих друзей, торопливо ставил на мангал большой эмалированный чайник. Пока грелась вода - загонял в хлев овец, расседлывал коней, задавал им корм, поил, затем заваривал в трех фарфоровых чайниках чай, садился с «охотниками» и начинал расспрашивать обо всем, но больше всего интересовался своим аулом. Несколько раз в эти полгода, ночью, персы навещали мать Бяшима, узнавали у нее все аульные новости. И вот она как-то сказала им: «Почему Бяшим домой не идет? Царя давно нет, Доррера тоже нет. Все, кто уезжал на тыловые работы, давно приехали - дома живут. Почему мой Бяшим прячется? Вернувшись в горы, персы передали Бяшиму слова матери, но, не желая расставаться с ним (где еще найдешь такого батрака-помощника?!), успокоили его: «Ай, не торопись... Хорошего в твоем ауле ничего пока нет. Все там по-старому. Придешь, чего доброго, опять попадешь в лапы Теке-хана!» И вот, когда уже прошли осенние дожди и выпал снег, Али Дженг, вернувшись с охоты, сказал Бяшиму: