Чтение онлайн

Когда Ираклий с триумфом возвращался из персидской экспедиции, к нему явился в Эмесе один из послов Мухаммеда, обращавшийся к земным царям и народам с приглашением перейти в мусульманскую веру. В этом факте фанатизм арабов усмотрел доказательство того, что христианский император втайне уверовал в ислам, а греки из тщеславия уверяли, будто повелитель Медины лично посетил императора и получил от его царских щедрот богатое поместье и безопасное убежище в сирийской провинции. Но дружба Ираклия и Мухаммеда была непродолжительна: новая религия скорей воспламеняла, чем смягчала хищнические наклонности сарацин, а умерщвление одного посланца доставило благовидный предлог для вторжения трех тысяч мусульманских солдат в ту часть Палестины, которая лежит к Востоку от Иордана. Священное знамя было вручено Зеиду, и такова была дисциплина или таков был энтузиазм приверженцев возникавшей школы, что самые знатные вожди охотно служили под начальством Мухаммедова раба. Если бы Зеид умер, его должны были заместить сначала Иаафар, а потом Абдаллах; а в случае если бы все трое погибли на войне, войскам было предоставлено право избрать начальника. Эти три вождя были убиты в сражении при Муте, то есть в первом военном действии, доставившем мусульманам случай померяться мужеством с внешним врагом. Зеид пал, как солдат, в передовых рядах; Иаафар умер геройской и замечательной смертью: он лишился правой руки и взял знамя в левую руку; ему отсекли и левую руку; тогда он стал держать знамя окровавленными обрубками обеих рук, пока не упал на землю от пятидесяти ран. “Вперед,— воскликнул ставший на его место Абдаллах,— не робей; нам достанется или победа, или рай”. Копье одного римлянина решило его участь; но выпавшее из его рук знамя было поднято меккским новообращенным Халидом; в его руке переломились девять мечей, а своим мужеством он сдержал и отразил христиан, несмотря на то, что на их стороне было численное превосходство. На происходившем в лагере ночном совещании он был избран начальником; на следующий день его искусные маневры доставили сарацинам победу или, по меньшей мере, возможность отступить, и Халид сделался известен и своим соотечественникам, и своим врагам под громким прозвищем Меча Божия. С церковной кафедры Мухаммед с пророческим увлечением описывал блаженство мучеников, погибших за святое дело; но у себя дома он выказывал свойственные человеческой натуре чувства: после смерти дочери Зеида один из его последователей застал его в слезах. “Что я вижу?”— воскликнул удивленный посетитель. “Вы видите,— отвечал пророк, — друга, оплакивающего утрату самого верного из своих друзей”. После завоевания Мекки повелитель Аравии сделал вид, будто намерен предупредить начало военных действий со стороны Ираклия и торжественно объявил римлянам войну, нисколько не стараясь скрывать трудность и опасность такого предприятия. Мусульмане упали духом: они стали отговариваться, ссылаясь на недостаток денег, лошадей и провианта, на приближавшееся время жатвы и на невыносимую летнюю жару. “В аду гораздо жарче”,— сказал с негодованием пророк. Он не захотел силой заставлять их идти на службу, но по возвращении домой наказал главных виновников отлучением от церкви на пятьдесят дней. Этот отказ от службы выставил в более ярком свете достоинства Абу Бекра, Османа и трех преданных приверженцев, которые готовы были жертвовать и своей жизнью, и своим состоянием, и под знаменем Мухаммеда выступили десять тысяч всадников и двадцать тысяч пехотинцев. Во время похода пришлось выносить очень тяжелые лишения: усталость и жажда усиливались от жгучих и гибельных для здоровья степных ветров; десять человек поочередно ехали на одном верблюде, и войска были доведены до позорной необходимости утолять жажду мочой этого полезного животного. На половине дороги, в десяти днях пути от Медины и от Дамаска, они отдохнули подле рощи и источника Табука. Мухаммед не пожелал идти далее: он объявил, что удовлетворен миролюбивыми намерениями восточного императора, а, по всей вероятности, испугался его приготовлений к войне. Но деятельный и неустрашимый Халид повсюду наводил ужас одним своим именем, и пророк принял изъявления покорности от различных племен и городов, разбросанных на пространстве от Евфрата до Аилаха у входа в Чермное море. Своим христианским подданным Мухаммед охотно даровал личную безопасность, свободу торговли, обеспечение собственности и дозволение исповедовать их религию. Они не были в состоянии воспрепятствовать его честолюбивым замыслам, потому что не могли найти надежной опоры в тех немногочисленных арабах, которые исповедовали христианство. Последователи Иисуса стали дороги врагу иудеев, и собственные интересы завоевателя заставляли его быть снисходительным к тем, кто исповедовал самую могущественную из всех религий на земле.

До шестидесяти трех лет Мухаммед обладал достаточными силами, чтобы исполнять все мирские и духовные задачи своей миссии. Его припадки падучей болезни были нелепой клеветой со стороны греков и во всяком случае должны бы были возбуждать скорей сострадание, чем отвращение; но он серьезно верил в то, что одна жидовка отравила его в Хайбаре из мщения. В течение четырех лет здоровье пророка все слабело; его недуги все усиливались, и он умер от двухнедельной лихорадки, от которой минутами терял рассудок. Лишь только он понял опасность своего положения, он показал своим единоверцам назидательный пример смирения и покаяния. “Если найдется человек, которого я несправедливо подверг бичеванию,— сказал пророк с церковной кафедры,— пусть он вымещает свою обиду на моей собственной спине. Запятнал ли я репутацию кого-либо из мусульман? Пусть он заявляет о моей вине в присутствии всего собрания. Лишил ли я кого-либо собственности? Мое небольшое состояние уплатит и капитал, и проценты долга”. “Да,— раздался голос из толпы,— мне следует получить три драхмы серебра”. Мухаммед выслушал жалобу, удовлетворил претензию и поблагодарил своего кредитора за предъявление обвинения в этом мире, а не в день последнего суда. Он с хладнокровием и твердостью ожидал смерти, дал свободу своим рабам (как рассказывают, семнадцати мужчинам и одиннадцати женщинам), подробно установил церемонию своих похорон и сдерживал скорбь своих плачущих друзей, которых благословил в дышавших миролюбием выражениях. Только за три дня до своей смерти он перестал публично совершать молитву; он указал на Абу Бекра как на своего будущего заместителя, и этим как будто назначил этого старинного и преданного друга своим преемником, и в звании первосвященника, и в звании светского правителя; но он благоразумно воздержался от более формального назначения из опасения возбудить зависть. Когда его умственные способности стали видимым образом слабеть, он потребовал пера и чернил для того, чтобы написать или, верней, продиктовать божественную книгу, в которой он намеревался вкратце изложить и дополнить все свои откровения; тогда между окружающими возник спор о том, можно ли допустить, чтобы над авторитетом Корана был поставлен какой-либо другой высший авторитет, и пророк был вынужден попрекнуть своих приверженцев за их непристойную горячность. Если можно иметь хоть малейшее доверие к преданиям, исходившим от его жен и от его приближенных, он держал себя в среде своего семейства до последних минут своей жизни с достоинством пророка и с уверенностью энтузиаста, описывал посещения Гавриила, приходившего навеки проститься с землей, и выразил горячую уверенность не только в милосердии, но даже в милостивом расположении Верховного Существа. Он однажды объявил в домашней беседе, что благодаря предоставленному ему особому праву ангел смерти возьмет его душу не иначе как почтительно испросив разрешение пророка.

Это разрешение было дано, и немедленно, вслед за тем Мухаммед впал в предсмертную агонию; его голова покоилась на коленах его любимой жены Аиши; от сильных страданий с ним сделался обморок; придя в себя, он устремил в потолок глаза, в которых еще была видна энергия, но его голос ослабел, и следующие последние слова были им произнесены отрывочно, хотя и ясно: “О Боже!… прости мои прегрешения!.. Да… Я иду… к моим товарищам, которые на небесах”; затем он спокойно испустил дух на ковре, который был разложен на полу. Это печальное событие приостановило экспедицию, приготовленную для завоевания Сирии; армия остановилась у ворот Медины, и вожди собрались вокруг своего умирающего повелителя. Город и в особенности дом, в котором жил пророк, сделались сценами громких выражений скорби или безмолвного отчаяния: только фанатизм был способен уловить луч надежды и утешения. “Как мог умереть тот, кто наш свидетель, наш заступник, наш ходатай перед Богом? Бог тому свидетель, что он не умер; подобно Моисею и Иисусу, он впал в святое усыпление и скоро возвратится к своему верному народу”. На свидетельство чувственных органов не обращалось внимания, и обнаживший свой меч Омар грозил, что отрубит головы у тех неверующих, которые осмеливаются утверждать, что пророка уже нет в живых. Смятение стихло благодаря влиянию и хладнокровию Абу Бекра. “Кому вы поклоняетесь,— сказал он, обращаясь к Омару и к собравшейся толпе, — Мухаммеду или Богу Мухаммеда. Бог Мухаммеда вечен, но пророк такой же смертный, как мы сами, и согласно со своим собственным предсказанием подвергся общей участи всех смертных”. Самые близкие родственники Мухаммеда с благоговением сами похоронили его на том месте, где он испустил дух; его смерть и погребение придали Медине значение святого города, и направляющиеся к Мекке бесчисленные пилигримы нередко сворачивают в сторону, чтобы исполнить добровольный долг благочестия перед скромной гробницей пророка.

От меня, быть может, ожидают, что, закончив жизнеописание Мухаммеда, я взвешу его пороки и добродетели и разрешу вопрос, какое название более прилично этому необыкновенному человеку,— название ли энтузиаста или название обманщика. Если бы я находился в близких личных сношениях с сыном Абдаллаха, такая задача все-таки была бы трудна и успех в ее разрешении был бы сомнителен; но на расстоянии двенадцати столетий я с трудом различаю черты его физиономии сквозь облако фимиама, и даже если бы я мог верно изобразить его личность в один из моментов его жизни, этот портрет не мог бы быть похож, и на жившего на горе Гере отшельника, и на меккского проповедника, и на завоевателя Аравии. Виновник столь громадного переворота, по-видимому, был по природе склонен к благочестию и к созерцательной жизни; когда женитьба освободила его из-под гнета материальной нужды, он не искал тех путей, которые ведут к удовлетворению честолюбия и корыстолюбия; до сорока лет он вел невинную жизнь, и если бы умер в это время, его имя было бы никому не известно. Понятие о единстве Божием в высшей степени сообразно и с природой, и с рассудком, и из одного разговора с иудеями и с христианами он мог вынести презрение и ненависть к идолопоклонству жителей Мекки. И долг человека, и долг гражданина побуждал его распространять учение, спасающее душу, и высвободить свою родину из-под владычества греха и заблуждения. Энергия ума, непрестанно устремленного на один и тот же предмет, способна превратить общую обязанность в личное призвание одного человека; тогда пылкие увлечения ума или воображения принимаются за вдохновение свыше; напряжение ума доводит до восторженности и до видений, а служащее невидимым двигателем внутреннее чувство принимает форму и атрибуты ангела Божия. Переход от энтузиазма к обману опасен и скользок. Сократов демон представляет достопамятный пример того, как мудрец может обманывать самого себя, как добродетельный человек может обманывать других и как совесть может засыпать на смешанной середине между самообольщением и преднамеренным обманом. Из снисхождения можно допустить, что первоначальные мотивы Мухаммеда истекали из благородного и неподдельного человеколюбия; но облеченный в человеческую плоть миссионер неспособен любить тех упорных неверующих, которые отвергают его притязания, не хотят вникнуть в его аргументы и подвергают его жизнь опасности; он мог прощать своих личных врагов, но, конечно, считал себя вправе ненавидеть врагов Божиих; в душе Мухаммеда воспламенились страсти, внушаемые гордостью и мстительностью и, подобно пророку Ниневии, он горячо желал истребления тех, кого считал за мятежников. Несправедливость жителей Мекки и добрая воля жителей Медины превратили гражданина в монарха, смиренного проповедника в начальника армий; но его меч был освящен примером святых, и тот же Бог, который ниспосылает на грешный мир моровую язву и землетрясения, мог употребить мужество своих служителей на исправление или наказание виновных. В делах светского управления он был вынужден смягчать суровую строгость фанатизма, в некоторой мере применяться к предрассудкам и страстям своих последователей и даже пользоваться пороками человеческого рода как орудиями для его спасения. Обман и вероломство, жестокосердие и несправедливость нередко служили орудиями для распространения религиозных верований, и Мухаммед предписывал или одобрял умерщвление тех иудеев и идолопоклонников, которым удавалось спастись с поля сражения бегством. Повторение таких жестокостей должно было с течением времени развратить характер Мухаммеда, а влияние этого пагубного обыкновения едва ли могло находить противовес в тех личных и общественных добродетелях, которые были необходимы для поддержания репутации пророка между его приверженцами и друзьями. В последние годы его жизни честолюбие было его господствующей страстью, а в том, кому знакомо искусство управлять людьми, невольно должно рождаться подозрение, что победоносный обманщик втайне насмехался над энтузиазмом своей юности и над легковерием своих последователей. Философ со своей стороны заметит, что жестокосердие этих последователей и его собственный успех должны были укреплять в нем уверенность в его божественной миссии, что его интересы были неразрывно связаны с его религией и что его совесть могла убаюкивать себя убеждением, что его одного Божество освободило от обязанности соблюдать положительные и нравственные законы.

Если Мухаммед сохранил какую-либо долю своей природной искренности, то его прегрешения можно считать за доказательство его чистосердечия. Обман и вымысел могут считаться менее преступными, когда способствуют торжеству истины, и он, может быть, не стал бы прибегать к таким гнусным средствам, если бы не был убежден в важности и справедливости той цели, для которой они употреблялись. Даже в жизни завоевателя и первосвященника можно уловить такое слово или такое деяние, в котором сказывается непритворное человеколюбие, и тот декрет Мухаммеда, в котором запрещается при продаже пленников разлучать матерей с их детьми, может прервать или ослабить порицания историка.

Здравый смысл Мухаммеда пренебрегал царской пышностью; пророк Божий исполнял низкие домашние обязанности; он разводил огонь, мел полы, доил овец и сам чинил свою обувь и свою шерстяную одежду. Если он пренебрегал делами покаяния и добродетелями отшельника, зато он без труда или без тщеславия соблюдал воздержанный образ жизни, свойственный арабу и солдату. В торжественных случаях он угощал своих товарищей, и тогда его простой и гостеприимный стол отличался изобилием яств; но в своей обыденной жизни пророк по целым неделям не разводил огня на своем очаге. Запрещение пить вино он подкреплял своим собственным примером; голод он утолял небольшим куском ячменного хлеба; он очень любил молоко и мед, но его обыкновенная пища состояла из фиников и воды. Благовонные вещества и женщины доставляли ему те чувственные наслаждения, которых требовала его натура и которых не воспрещала его религия, и Мухаммед утверждал, что от этих невинных удовольствий усиливался пыл его благочестия. От жаркого климата у арабов воспламеняется кровь, и их врожденное влечение к сладострастию было подмечено древними писателями. Их невоздержанность была обуздана гражданскими и религиозными постановлениями Корана; их кровосмесительные любовные связи были подвергнуты порицанию, а не знавшее никаких пределов многоженство было стеснено разрешением иметь не более четырех законных жен или наложниц; права этих жен на брачное ложе и на вдовью часть были определены согласно с требованиями справедливости; свободе развода не делалось поощрений; прелюбодеяние было признано за уголовное преступление, а за блудодеяние лица обоего пола наказывались ста ударами плети. Таковы были хладнокровно обдуманные и разумные требования законодателя; но в своей частной жизни Мухаммед давал полную волю своим страстям и злоупотреблял правами пророка. Особое откровение освободило его от обязанности исполнять те законы, которые он издал для своего народа; все женщины без исключения должны были удовлетворять его желания, а эта странная прерогатива возбуждала в благочестивых мусульманах не столько негодование, сколько зависть, и не столько зависть, сколько уважение. Если мы припомним, что у мудрого Соломона было семьсот жен и триста наложниц, то мы должны будем похвалить воздержанность араба, который женился только на семнадцати или на пятнадцати женщинах; одиннадцать из них занимали особые помещения подле дома пророка и поочередно пользовались посещениями своего супруга. Странным кажется только тот факт, что все они были вдовы, за исключением дочери Абу Бекра Аиши. Эта последняя, без сомнения, была девственницей, так как Мухаммед вступил с ней в брак, когда ей было только девять лет (так рано развиваются там женщины под влиянием климата). Молодость, красота и мужество Аиши доставили ей преобладающее влияние; пророк любил ее и доверял ей, а после его смерти дочь Абу Бекра долго пользовалась особым уважением как мать правоверных. Ее поведение было двусмысленно и нескромно: во время одного ночного перехода она случайно осталась позади всех, а утром возвратилась в лагерь в сопровождении мужчины. Мухаммед был от природы склонен к ревности; но божеское откровение убедило его в ее невинности; он наказал ее обвинителей и издал для обеспечения семейного согласия закон, что никакую женщину нельзя обвинять в прелюбодеянии, если четверо мужчин не могут удостоверить, что застали ее на месте преступления. В своих любовных похождениях с женой Зеида, Зейнебой, и с пленной египтянкой Марией влюбленный пророк позабыл об интересах своей репутации. В доме усыновленного им вольноотпущенника Зеида он прельстился красотой полураздетой Зейнебы и разразился восклицанием, в котором выразил свой восторг и свои желания. Из раболепия или из признательности вольноотпущенник понял, чего желал пророк и без колебаний удовлетворил любовное влечение своего благодетеля. Но так как связывавшие их узы родства возбуждали некоторые недоумения и скандал, то ангел Гавриил сошел с небес для того, чтобы санкционировать то, что случилось, уничтожить усыновление и слегка упрекнуть пророка за недоверие к Божескому снисхождению. Одна из его жен, дочь Омара Гафза, застала его на своей собственной постели в объятиях его пленной египтянки: она дала ему обещание никому об этом не говорить и простить его вину, а он поклялся, что откажется от обладания Марией. Но эти обещания были нарушены с обеих сторон, и Гавриил снова сошел с небес с главою Корана, которая освобождала Мухаммеда от данной клятвы и разрешала ему, ничем не стесняясь, пользоваться своими пленницами и наложницами и не обращать внимания на жалобы своих жен. Он провел вдвоем с Марией тридцать дней в уединенном убежище и постарался с точностью исполнить предписания ангела. Насытивши и свое любовное влечение, и свою жажду мщения, он потребовал к себе своих одиннадцать жен, упрекнул их за неповиновение и нескромность и пригрозил им разводом и в этом мире, и в том, а это была страшная угроза, потому что те женщины, которые были удостоены права разделять с пророком его ложе, были навсегда лишены надежды вторично вступить в брак. Быть может, для невоздержанности Мухаммеда могут служить оправданием те природные или сверхъестественные дарования, которые приписываются ему преданием; он соединял в себе силу тридцати потомков Адама и мог соперничать с тринадцатым из трудных подвигов греческого Геркулеса. Более серьезным и более приличным оправданием может в этом случае служить его верность Хадидже. В течение их двадцатичетырехлетнего брачного сожития ее молодой супруг воздерживался от пользования своим правом иметь нескольких жен, так что ни гордость, ни сердечная привязанность почтенной матроны никогда не были оскорблены присутствием соперницы. После ее смерти он назначил ей место в числе четырех совершенных женщин наряду с сестрой Моисея, с матерью Иисуса и со своей любимой дочерью Фатимой. “Разве она не была стара?— спросила Айша с дерзкой самоуверенностью блестящей красоты,— разве Бог не послал вам вместо нее другую, которая лучше ее?” “Клянусь Богом, что нет,— отвечал Мухаммед с чувством искренней признательности,— лучше ее никто не может быть! она верила мне, когда все другие презирали меня; она удовлетворяла мои нужды в то время, когда я был беден и терпел от всех притеснения”.

Основатель новой религии и новой империи, быть может, придерживался полигамии в самых широких размерах для того, чтобы оставить после себя многочисленное потомство и наследников по прямой нисходящей линии. Но Мухаммед обманулся в своих ожиданиях. И девственница Айша, и его десять вдов, которые уже были в зрелых летах и уже прежде доказали свою плодовитость, вышли бездетными из его могучих любовных объятий. Четыре сына Хадиджи умерли в детстве. Его египетская наложница Мария была ему особенно дорога тем, что родила ему сына Ибрагима. По прошествии пятнадцати месяцев пророк проливал слезы над могилой этого ребенка, но с твердостью выносил насмешки своих врагов и сдерживал лесть или легковерие мусульман, уверяя их, что случившееся в ту пору солнечное затмение не могло произойти от смерти ребенка. От Хадиджи у него было четыре дочери, которые были замужем за самыми преданными его последователями; из них три старшие умерли прежде отца; но пользовавшаяся его доверием и любовью Фатима вышла замуж за своего двоюродного брата Али и сделалась прародительницей знаменитого рода. Личные достоинства и несчастья Али и его потомства побуждают меня преждевременно описать ряд сарацинских халифов, разумея под этим титулом тех начальников правоверных, которые считались наместниками и преемниками пророка Божия.

И по происхождению, и по родственным связям, и по характеру Али стоял выше всех своих соотечественников и потому мог предъявить основательное притязание на вакантный престол. Сын Абу Талеба был по праву рождения главой рода Хашимитов и наследным правителем или хранителем города Мекки и его храма. Светило пророчеств угасло; но муж Фатимы мог надеяться, что ей достанется наследство и благословение ее отца; арабы иногда подчинялись женскому управлению, а своих двух внуков пророк нередко сажал с лаской на свои колена и показывал с церковной кафедры, выдавая их за утешение своей старости и за вождей райской молодежи. Первый из правоверных мог надеяться, что будет поставлен выше их и в этом мире, и в том, и хотя некоторые из недавних новообращенных были более серьезного и более сурового нравственного закала, никто не превосходил Али ни религиозным усердием, ни добродетелями. Он соединял в себе достоинства поэта, солдата и святого; его мудрость до сих пор сказывается в его нравственных и религиозных изречениях, а в спорах и в боях ни один противник не мог устоять против его красноречия и его мужества. С той минуты, как пророк приступил к исполнению своей миссии и до той минуты, когда были совершены все обряды его похорон, его никогда не покидал этот благородный друг, которого он любил называть своим братом, своим наместником и верным Аароном второго Моисея. Абу Талебова сына впоследствии упрекали за то, что он не постарался оградить свои личные интересы и не исходатайствовал формального признания своих прав на наследство, так как он этим устранил бы всех соискателей и закрепил бы за собой верховную власть ссылкой на волю небес. Но доверчивый герой полагался лишь на самого себя; вероятно, нежелание делиться властью, а, может быть, и опасение вызвать оппозицию, удержали Мухаммеда от решительного назначения своего преемника, а во время его последней болезни при нем постоянно находилась коварная Айша, которая была дочерью Абу Бекра и врагом Али. Молчание и смерть пророка возвратили народу свободу, и его приближенные созвали собрание для совещания о выборе его преемника. Наследственные права и гордость Али были оскорбительны для аристократии старейшин, желавших вручать и отнимать верховную власть путем свободных и частых выборов; курейшиты никогда не могли примириться с высокомерными притязаниями Хашимитов на первенство; между племенами возгорелась старая вражда; меккские беглецы и мединские союзники стали предъявлять свои заслуги, и опрометчивое предположение выбрать двух независимых халифов могло уничтожить и религию, и могущество сарацин в самом зародыше. Смятение прекратилось благодаря бескорыстной решимости Омара, который внезапно отказался от своих притязаний, протянул вперед руку и объявил себя первым подданным кроткого и почтенного Абу Бекра. Необходимость выйти из затруднительного положения и одобрение народа могли служить оправданием этого противозаконного и торопливого решения; но сам Омар объявил с церковной кафедры, что если кто-либо из мусульман впоследствии предупредит выбор своих собратьев, то и сам избранник, и избиратели будут достойны смертной казни. Абу Бекр вступил в должность без всяких пышных церемоний; его власти подчинились Медина, Мекка и арабские провинции; одни хашимиты уклонились от принесения присяги на подданство, а их вождь в течение более полугода не выходил из своего дома и упорно отстаивал свою независимость, не обращая никакого внимания на угрозы Омара, пытавшегося поджечь жилище дочери пророка. Смерть Фатимы и упадок, в который пришла его партия, сломили упорство Али; он преклонился перед вождем правоверных, одобрил ссылку Абу Бекра на необходимость предупредить замыслы их общих врагов и благоразумно отверг любезное предложение Абу Бекра отказаться от верховной власти над арабами. После двухлетнего управления престарелый халиф услышал призыв ангела смерти. С безмолвного одобрения своих приближенных он, по завещанию, передал скипетр непоколебимому и неустрашимому Омару, “Я не нуждаюсь в этом звании”,— сказал скромный кандидат. “Но это звание нуждается в вас”, — возразил Абу Бекр и вслед за тем испустил дух, вознося горячие молитвы к Богу Мухаммеда, чтобы он одобрил этот выбор и направил мусульман на путь взаимного согласия и повиновения. Эта молитва не осталась бесплодной, так как сам Али, проводивший свою жизнь в уединении и в молитве, признавал превосходство личных достоинств и заслуг за своим соперником, который со своей стороны старался заглушить его сожаления об утрате верховной власти, осыпая его самыми лестными выражениями своего доверия и уважения. На двенадцатом году своего царствования Омар получил смертельную рану от руки убийцы; он с одинаковым беспристрастием отверг имена и своего сына, и Али, не захотел обременять свою совесть грехами своего преемника и возложил на шестерых самых почтенных своих сотоварищей трудную обязанность избрать вождя правоверных. По этому случаю Али снова вызвал упреки своих друзей за то, что подверг свое право оценке других людей и признал их юрисдикцию, согласившись быть одним из шести избирателей. Он мог бы привлечь на свою сторону голоса этих избирателей, если бы удостоил их обещанием, что будет строго и раболепно сообразовываться не только с Кораном и с традицией, но также с решениями двух старейшин. С этими ограничениями взялся управлять бывший секретарь Мухаммеда, Осман, и только после смерти третьего халифа и через двадцать четыре года после смерти пророка Али был возведен, по выбору народа, в звание правителя и первосвященника. Нравы арабов сохранили свою прежнюю простоту, и сын Абу Талеба презирал мирскую пышность и тщеславие. В час, назначенный для молитвы, он отправился в мединскую мечеть в одежде из простой бумажной ткани с неизящной чалмой на голове, держа в одной руке свою обувь, а в другой лук, заменявший ему палку. Товарищи пророка и вожди племен приветствовали своего нового государя и протягивали ему свои правые руки в знак верноподданства и преданности.

Вред, который проистекает от раздоров, возбуждаемых честолюбием, обыкновенно ограничивается тем временем, в которое возникли эти раздоры, и тем местом, где они происходили. Но религиозная распря между друзьями и недругами Али возобновлялась во все века эгиры и до сих пор поддерживает взаимную неугасимую ненависть между персами и турками. Первые из них заклеймены прозвищем шиитов, или сектантов, за то, что обогатили религию Мухаммеда следующим догматом веры: если Мухаммед пророк Божий, то его товарищ Али наместник Божий. И в домашних беседах, и при публичном исполнении религиозных обрядов они выражают свою ненависть к трем узурпаторам, нарушившим бесспорное право Али на звание имама и халифа, а имя Омара служит на их языке выражением самой высшей безнравственности и нечестия. Сунниты, учение которых основано на общем одобрении и на традициях правоверных мусульман, придерживаются более беспристрастного или, по меньшей мере, более скромного мнения. Они чтят память Абу Бекра, Омара, Османа и Али, считая их за святых и законных преемников пророка; супругу Фатимы они отводят последнее и самое скромное место в том убеждении, что порядок наследования был установлен сообразно со степенью святости каждого из них. Историк, взвешивая личные качества четырех халифов рукой, не колеблющейся от суеверий, беспристрастно решит, что нравы каждого из них были одинаково чисты и примерны, что их религиозное усердие было пылко и, вероятно, искренно и что, несмотря на свои богатства и на свое могущество, они посвящали свою жизнь исполнению своих нравственных и религиозных обязанностей. Но общественные добродетели Абу Бекра и Омара — благоразумие первого и строгость второго, поддерживали внутреннее спокойствие и благоденствие государства. А Осман, по слабости характера и вследствие старости, не был способен ни расширять свои владения завоеваниями, ни выносить бремя управления. Он передавал свою власть другим, и его обманывали; он выказывал доверие, и ему изменяли; самые достойные из правоверных или были лишены возможности помогать ему в делах управления, или сделались его врагами, а его расточительная щедрость породила лишь неблагодарность и недовольство. Дух раздора распространился по провинциям; их депутаты собрались в Медине, а хариджиты (отчаянные фанатики, не признававшие никаких обязанностей, налагаемых субординацией и рассудком), были поставлены на одну ногу со свободнорожденными арабами, требовавшими удовлетворения за понесенные обиды и наказания своих притеснителей. Из Куфы, из Басры, из Египта и из среды степных племен собрались люди с оружием в руках; они раскинули свой лагерь на расстоянии почти одной мили от Медины и обратились к своему государю с высокомерным требованием или поступить по справедливости, или отказаться от престола. Его раскаяние обезоружило мятежников, и они уже начинали расходиться; но коварство его врагов снова разожгло их ненависть, и его вероломному секретарю удалось при помощи подлога очернить его репутацию и ускорить его падение. Халиф утратил то, что служило единственной охраной для его предшественников — уважение и доверие мусульман; он выдержал шестинедельную осаду, во время которой осаждающие пресекли подвоз воды и съестных припасов, а слабо укрепленные ворота его двора охранялись лишь угрызениями совести тех мятежников, которые были более робкого характера. Покинутый теми, кто злоупотреблял его простодушием, беспомощный и почтенный халиф ожидал приближения смерти; брат Аиши появился во главе убийц; они застали Османа с Кораном на коленях и нанесли ему множество ран. Продолжавшееся пять дней шумное безначалие прекратилось с возведением на престол Али; его отказ послужил бы поводом к всеобщей резне. В эту трудную минуту он держал себя с гордостью, приличной вождю хашимитов, объявил, что предпочел бы служить, а не повелевать, восстал против притязаний иноземцев и потребовал если не добровольного, то, по меньшей мере, формального согласия народных вождей. На него никогда не взводили обвинения в убийстве Омара, хотя персы и имели неосторожность установить праздник в честь святого мученика, который был убийцей этого халифа. Али употреблял свое посредничество на то, чтобы прекратить распрю между Османом и его подданными, а старший сын Али, Гассан, подвергся оскорблениям и был ранен в то время, как защищал халифа. Впрочем, нельзя быть вполне уверенным в том, что отец Гассана горячо и искренно боролся с мятежниками; а то, что он воспользовался плодами их преступления, не подлежит сомнению. Действительно, соблазн был так велик, что мог поколебать и обольстить самую неподкупную добродетель. Честолюбивых претендентов на престол привлекало владычество не над бесплодными степями Аравии: сарацины были победоносны и на Востоке, и на Западе, и в состав наследственного достояния главы правоверных входили богатые провинции Персии, Сирии и Египта.

Несмотря на то, что Али проводил свою жизнь в молитвах и размышлениях, в нем еще не остыл прежний воинственный пыл; но достигши зрелых лет и изучивши людей на продолжительном опыте, он все еще вел себя с опрометчивостью и нескромностью юноши. В первые дни своего царствования он не захотел прибегать ни к подаркам, ни к заключению в кандалы для того, чтобы упрочить колеблющуюся преданность двух самых влиятельных арабских вождей, Тела и Зобеир. Они спаслись бегством из Медины в Мекку, а оттуда в Басру, подняли знамя восстания и присвоили себе управление Ираком, или Ассирией, которого тщетно просили в награду за свою службу. Личиной патриотизма нередко прикрываются самые резкие несообразности, и враги, а может быть, и сами убийцы Османа стали требовать мщения за его смерть. Их сопровождала в бегстве вдова пророка Айша, питавшая до последних минут своей жизни непримиримую ненависть к мужу Фатимы и к его потомству. Самые благоразумные из мусульман были скандализованы тем, что мать правоверных подвергает опасности и свою особу, и свое достоинство, появляясь в военном лагере; но толпа суеверов была уверена, что ее присутствие придаст святость их притязаниям и обеспечит успех в предприятии. Во главе двадцати тысяч своих верных арабов и девяти тысяч пришедших из Куфы храбрых союзников халиф встретился под стенами Басры с более многочисленными силами мятежников и нанес им поражение. Их вожди, Тела и Зобеир, были убиты в первом сражении, запятнавшем оружие мусульман кровью их соотечественников. Айша проехала вдоль рядов армии, чтобы вдохнуть в нее мужество, и затем оставалась на поле битвы, несмотря на окружавшие ее опасности. Семьдесят человек, державшие поводья ее верблюда, были перебиты или ранены во время сражения, а клетка или носилка, в которой она сидела, была утыкана дротиками и копьями, так что походила на щетину дикобраза. Почтенная пленница с твердостью выслушала упреки победителя и была торопливо отправлена, с подобающими вдове пророка уважением и заботливостью, в то место, которое считалось самым для нее приличным — к гробнице Мухаммеда. После этой победы, названной Днем Верблюда, Али выступил навстречу более грозному врагу, сыну Абу Суфьяна Муавию, который присвоил себе титул халифа и поддерживал свои притязания военными силами Сирии и влиянием рода Омейядов. Начиная от переправы при Фапсаке, Зиффинская равнина тянется вдоль западных берегов Евфрата. На этом обширном и гладком пространстве два соперника вели нерешительную борьбу в течение ста десяти дней. В девяноста сражениях или стычках Али, как полагают, потерял двадцать пять тысяч солдат, Муавия сорок пять тысяч, и в списке убитых находились имена двадцати пяти ветеранов, сражавшихся при Бедере под знаменем Мухаммеда. В этой кровопролитной борьбе законный халиф превзошел своего противника и мужеством, и человеколюбием. Его войскам было строго приказано ожидать нападения со стороны неприятеля, щадить спасающихся бегством собратьев, не трогать трупы убитых и не посягать на целомудрие пленниц. Он из великодушия предложил не проливать кровь мусульман, а разрешить спор единоборством; но его трусливый соперник отклонил предложение, в котором видел свой неизбежный смертный приговор. Ряды сирийцев были прорваны атакой героя, который, сидя на своем пегом коне, с непреодолимой силой наносил неприятелю удары своим тяжелым и обоюдоострым мечом. Всякий раз, как он убивал бунтовщика, он восклицал: “Аллах Акбар”— “Бог победил”, и среди суматохи ночного боя его приближенные слышали, что он произнес это страшное восклицание четыреста раз. Владетель Дамаска уже помышлял о бегстве, но верная победа была вырвана из рук Али неповиновением и религиозным фанатизмом его войск. Их совесть запугал Муавия своей формальной ссылкой на книги Корана, которые он прикрепил к копьям передовых солдат, и Али был вынужден согласиться на унизительное перемирие и положиться на вероломное обещание. Он удалился со скорбью и с негодованием в Куфу; его приверженцы упали духом; его коварный соперник покорил или привлек на свою сторону отдаленные провинции Персии, Йемена и Египта, а направленный против трех национальных вождей меч фанатизма поразил лишь Мухаммедова двоюродного брата. В храме Мекки три хариджита или энтузиаста рассуждали между собой о смятении, которое господствовало в церкви и в государстве; они скоро пришли к тому убеждению, что смерть Али, Муавия и его друга, египетского наместника Амурата, восстановит внутреннее спокойствие и единство религии. Каждый из трех убийц выбрал свою жертву, отравил свой меч, обрек себя на гибель и втайне направился к месту действия. Их всех воодушевляла одинаковая отчаянная решимость; но первый из них по ошибке заколол вместо самого Амурата сидевшего на его месте посланника; второй опасно ранил владетеля Дамаска, а третий нанес законному халифу смертельную рану в Куфской мечети. Али испустил дух на шестьдесят третьем году своей жизни и из чувства сострадания приказал своим детям покончить с убийцей одним ударом. Место погребения Али долго скрывали от тиранов из рода Омейядов, но в четвертом столетии эгиры были воздвигнуты подле развалин Куфы гробница, храм и город. Много тысяч шиитов покоятся в этой священной земле у ног наместника Божия, а окрестную степь ежегодно оживляют толпы персов, по мнению которых посещение гробницы Али не менее достохвально, чем посещение Мекки.

Гонители Мухаммеда захватили наследственное достояние его детей, и во главе его религии и его владений стали приверженцы идолопоклонства. Оппозиция Абу Суфьяна была и неистова и упорна; его обращение в мусульманскую веру было и запоздалым и недобровольным; но честолюбие и личные интересы привязали его к новой религии, он стал служить ей, сражаться за нее и, быть может, уверовал в нее, а недавние заслуги рода Омейядов загладили те прошлые прегрешения, которые проистекали из невежества. Сын Абу Суфьяна и жестокосердой Генды, Муавия был почтен в своей ранней молодости должностью или титулом секретаря пророка; прозорливый Омар поручил ему управление Сирией, и он управлял этой важной провинцией в течение сорока с лишком лет или в качестве подчиненного должностного лица, или в качестве верховного владетеля. Не отказываясь от своей репутации человека храброго и щедрого, он старался приобрести репутацию правителя человеколюбивого и скромного; признательный народ был предан своему благодетелю, и победоносных мусульман обогатила добыча, собранная на Крите и Родосе. Священная обязанность преследовать убийц Османа послужила для его честолюбия и орудием, и предлогом. Окровавленная рубашка мученика была вывешена в Дамаске, в городской мечети; эмир оплакивал жалкую участь своего родственника, и шестьдесят тысяч сирийцев поклялись ему в верности и в том, что отомстят за смерть Османа. Завоеватель Египта Амурат, один стоивший целой армии, прежде всех признал нового монарха и разоблачил ту опасную тайну, что халифов можно назначать не в одном только городе пророка, а также и в других местах. Муавия ловко уклонялся от борьбы со своим мужественным соперником, а после смерти Али склонил к отречению от престола его сына Гассана, который по своим душевным качествам был или выше, или ниже того, что требуется для владычества в этом мире, и который без сожалений удалился из Куфского дворца в скромную келью, построенную подле гробницы его деда. Честолюбивые желания халифа были окончательно удовлетворены тем, что избирательная монархия была заменена наследственной. Ропот, вызванный любовью к свободе и фанатизмом, свидетельствовал о недовольстве арабов, и четверо мединских граждан отказались от принесения верноподданнической присяги; но Муавия приводил свои замыслы в исполнение с энергией и с искусством, и его сын Йазид, бесхарактерный и развратный юноша, был провозглашен повелителем правоверных и преемником пророка Божия.