Чтение онлайн

Ивлев с Инной вышли во двор.

Небо, сплошь, густо обложенное лилово-темными облаками, изредка освещалось далекими вспышками молний. Где-то тут, во дворе, ухал и плакал филин. Ухал дико, зловеще.

— Неужели Сергей Леонидович безнадежен? — произнесла Инна, вслушиваясь в звуки ночной птицы.

— Медики говорят: затронут мозг. Он может умереть, не приходя в себя.

В лиловом сумраке на этот раз ближе сверкнула молния. При ее ослепительном блеске филин, хлопая крыльями, медленно пронесся над двором и грузно сел на камышовый гребень крыши.

— Как вестник смерти! — со страхом прошептала Инна. — Вот и не верь в тринадцатое число…

При новой яркой вспышке молнии Ивлев отчетливо разглядел филина, его торчком стоявшие уши и желтые слепые зрачки круглых глаз.

Совсем сгустилась тьма, но к хате то и дело подходили офицеры и казаки, справлялись о раненом.

В полночь Марков неожиданно открыл глаза и что-то едва слышно проговорил. Сидевший у его изголовья Родичев потом утверждал, будто генерал сказал: «То офицеры умирали за меня, теперь я умираю за них».

Это были его последние слова.

Вскоре в горле у него что-то забулькало, захрипело. Ивлев увидел, как судорожно вытянулось тело генерала. Родичев, до этого державший руку раненого, осторожно положил ее на простыню и сказал:

— Пульса больше нет.

Все, кто сидел в избе, поднялись на ноги.

Оставаться подле умершего стало невыносимо тягостно. Ивлев вышел и долго молча стоял на крыльце, прислушиваясь к кромешной тьме ночи. С неба посыпал мелкий дождь, запахло сыростью земли.

Утром, едва сквозь пелену туманных облаков просочился красноватый свет, тело Маркова вынесли на казачьей черной бурке из избы и положили на санитарную линейку.

На улице, построившись двумя шеренгами, уже стоял эскорт.

— Слу-уша-й! На кра-ул! — раздалась команда, и стрелки вскинули винтовки, а офицеры обнажили шашки.

Наступила напряженная тишина. Повернув голову, офицеры и казаки скорбно глядели на останки своего начальника дивизии. Не успели начать похода — и такая потеря.

Ивлев и Родичев, которым было приказано сопровождать Маркова в Торговую, вскочили на коней.

— Трогай! — тихо распорядился Родичев.

Возчик беззвучно чмокнул губами и шевельнул вожжами.

По пути, в селе Воронцовке, тело было уложено в гроб из толстых еловых досок.

Перед вечером процессия прибыли в Торговую, и линейку с гробом остановили у штаба главнокомандующего.

Почти тотчас же в окружении штабных офицеров на улицу вышел Деникин.

Сняв фуражку и не обращаясь ни к кому, Деникин сказал:

— Сергей Леонидович Марков в активе нашей армии один стоил целой дивизии.

После короткой литургии офицеры штаба подняли на руки и понесли гроб в Вознесенскую церковь. Там был зачитан приказ главнокомандующего, который заканчивался словами: «Для увековечения памяти бывшего командира 1-го Офицерского полка части этой впредь именоваться 1-м Офицерским генерала Маркова полком».

Когда уже совсем стемнело, в ограду Вознесенской церкви прикатили два грузовика со взводом офицеров-первопоходников, соратников покойного. На каждом грузовике по бокам за бортами стояли пулеметы.

Капитан Петров, казначей Алексеева, тут же вручил Ивлеву пакет с деньгами.

— Здесь три тысячи рублей для вдовы убитого генерала, — сказал он. — А вот письмо атаману войска Донского. В нем — просьба с почестями предать земле в Новочеркасске Сергея Леонидовича.

Ивлев забрался в кузов первого грузовика и сел у гроба.

Конусообразные снопы света от фар, вздрагивая и подпрыгивая, выхватывали из ночной тьмы то колючий кустарник, то ветви терновника, то телеграфные столбы, то кочки и траву, то серую полосу тракта, уходившего в Манычскую степь.

Долгий ночной путь от Торговой до Новочеркасска Ивлев, трясясь в кузове, провел в каком-то странном отупении. Из головы не шла мысль, что тяжелые утраты не кончились со смертью Маркова. Сколько их еще впереди!

Облокотившись о гроб, укрытый казачьей буркой, Ивлев перед рассветом впал в мучительное, бредовое полузабытье.

Открыл он глаза от сильного толчка и прежде всего увидел пшеничное поле, густо пестревшее синевой васильков, а впереди, на взгорье, — Новочеркасск, сверкающий золотыми крестами кафедрального собора и стеклами окон.

Знакомый город в час восхода солнца безмятежно-мирно красовался, раскинувшись на взгорье.

Шесть месяцев минуло с того зимнего дня, когда штабной поезд Корнилова покинул Новочеркасск. Полгода — небольшой срок, но сколько сот верст пройдено! Сколько офицеров, тогда вышедших из Новочеркасска, теперь удобряют своими телами степи Кубани и Задонья! А город стоит на прежнем месте. И если всех убьют, он так же, как и сейчас, в летнее утро, будет стоять на земле донской, лишь историкам напоминая о событиях минувших бурных лет.

Ивлев поднялся и сел на борт грузовика.

Хоронили Маркова 16 июня.

Литургия, а потом торжественное отпевание в кафедральном соборе шли почти до полудня. Служил архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан в сослужении с архиепископом Аксайским Гермогеном.

В голове гроба, покрытого коричневым лаком, стоял венок от атамана Краснова, кругом — другие венки, поменьше.

Голова Маркова, перебинтованная белоснежной марлей, покоилась на атласной подушке. Туловище было наполовину прикрыто парчой. Усы и бородку убитого кто-то тщательно расчесал гребнем. Цветной узкой лентой был обвязан лоб.

Ивлев стоял у гроба и думал о том, что этот смуглоликий генерал после смерти Корнилова был боевым сердцем армии. Одним своим появлением на поле брани он и робких бойцов настраивал на храбрость, а храбрые при нем делались храбрее. Пуля не брала его, как и Корнилова. В минуты смертельной опасности он умел шутить и, как старый капитан из толстовского «Набега», всегда делал то, что нужно.

Под печальный звон колокола в сопровождении хора певчих гроб вынесли на соборную площадь, где под прямым углом выстроились две шеренги донских казаков в белых рубахах. Эти белые шеренги, точно так же, как и ослепительной белизны облака, вперегонки бегущие по голубизне просторного неба, как шумный, встревоженный шелест глянцевитой листвы тополей, всякий раз мгновенно темневшей и терявшей свой блеск, лишь солнце скрывалось за облаками, — все в этот день, казалось, навечно входило в память Ивлева.