Чтение онлайн

— Вот это верно, — поддержал его Шемякин. Он сожалел, что дал повод Маше обидеться на него.

Прогулка по городу освежила, отрезвила друзей, и вся компания, придя в дом Ивлева, с жадным аппетитом молодости принялась вновь есть и пить.

Сергей Сергеевич, заняв за столом привычное место тамады, то и дело предлагал тосты за юность, которая проходит быстро, за любовь, побеждающую смерть, за женскую красоту, воплощенную в Маше Разумовской…

Разумовская действительно превращалась в женщину броской красоты, которая даже подчеркивалась ее обветренным на фронте, чуть огрубевшим лицом.

Подвыпив, она весело смеялась, во время танцев крепко сжимала руку Ивлева, нарочито долго смотрела ему в глаза. Зато к Шемякину она как-то сразу переменилась, выказывала к нему равнодушие, даже враждебность, словно только теперь угадала меру его неприятия белого движения.

— Я хотела бы, чтобы на месте портрета Глаши Первоцвет висел мой портрет, — сказала она, танцуя с Ивлевым. — Вообще не понимаю, как можно питать какую-либо симпатию к тем, кто является виновником всех наших бедствий?

Ивлев, считая это чудачеством, не придавал никакого значения словам Разумовской. Та, однако, продолжала свое, нападая на Глашу.

Но вот Сергей Сергеевич погасил электричество, и тогда все увидели, как уже светло на улице.

— Пора по домам! — Однойко поднялся из-за рояля.

Шемякин оделся первым, принес в гостиную шинель Разумовской с погонами прапорщика.

— Я не пойду с вами, — объявила она и тут же обратилась к Сергею Сергеевичу: — Разрешите у вас на диване прикорнуть?

Когда же Шемякин вместе с Однойко ушли, она сказала:

— А теперь, Алексей Сергеевич, проводите меня, пожалуйста, домой.

— Что это у вас семь пятниц на неделе? — заметил Ивлев. — Ведь для вас уже устроена постель на диване.

— А как вы, доброволец-первопоходник, терпите подле себя художника, который своими полотнами славит комиссародержавие? — надев шинель, зло сказала Разумовская.

— Если вы говорите о полотне «Штурм Зимнего», то мой друг выступает здесь объективным историографом, и только, — попробовал взять под защиту Шемякина Ивлев.

Разумовская вспыхнула:

— Я женщина, но последовательнее вас, Алексей Сергеевич! Глаша была моей подругой, одно время самой близкой, но, если она встретится со мной, я без всякого колебания разряжу в нее браунинг.

— Маша, это в вас говорит выпитое вино!

— Нет, не вино, а преданность нашему делу, — хорохорилась Разумовская. А когда вышли на улицу, она добавила: — Знаю, что я хороша. И могу сейчас в Екатеринодаре воспользоваться всеми благами тыловой жизни. Но я завтра же снова отправлюсь на фронт. Я полюбила пулемет и подле него готова умереть так, как Татьяна Бархат. В наши дни нельзя быть беспринципной, это приведет к душевному банкротству…

«Как ожесточаются сердца!» — с тоской подумал Ивлев, теперь уже серьезно взглянув на твердо очерченный профиль Разумовской.

Солнце, еще невидимое за домами, окрашивало розовым белые крыши, и снег под ногами на тротуарах таял, превращаясь в серую жижу.

На углу Штабной и Красной им встретился капитан Ковалевский.

Поздравив с наступившим Новым годом, он сообщил, что сейчас, будучи дежурным по штабу генерал-квартирмейстера, узнал о смерти от ран Дроздовского, последовавшей ранним утром в клинике профессора Напалкова в Ростове.

— Вот так новогодняя новость! — обескураженно протянула Разумовская.

Ивлев зябко передернул плечами.

Часть третья

ЗАКАТ В КРОВИ

В Екатеринодар прибыл Шкуро, недавно произведенный в генералы. В одной из газет была опубликована его краткая биография. В ней говорилось, что генерал-майор Андрей Григорьевич Шкуро уроженец станицы Пашковской, сын кубанского казака-подъесаула. Родился 7 января 1887 года.

Значит, ему сейчас 32 года, подсчитал Ивлев, просматривая газету.

Окончил Шкуро Московский кадетский корпус и Николаевское училище. В 1915 году, будучи сотником, Шкуро создал партизанский отряд в 600 сабель и действовал на австрийском фронте.

Для партизан-казаков он придумал особый значок: на черном поле была изображена оскаленная волчья пасть.

Шкуро делал неожиданные налеты на тылы и обозы противника.

В начале 1918 года был арестован большевиками в Кисловодске, сидел во владикавказской тюрьме. Однажды ночью, когда тюремная администрация вызвала с вещами матроса Шкуро, отбывавшего арест за пьяный дебош, сотник Шкуро вышел вместо него.

Оказавшись по чистой случайности на свободе, Шкуро тотчас же бежал из Владикавказа в Баталпашинский отдел, где собрал из бывших своих партизан «волчью» сотню. Вскоре он сделал набег на Кисловодск и увез оттуда свою жену.

Эти сведения из биографии Шкуро газета сопровождала восторженными отзывами о боевых действиях молодого генерала и его «волков», которые якобы наводят страх на красноармейцев одним своим видом и волчьим завыванием.

Вечером, гуляя по Красной, Ивлев увидел группу верховых казаков с волчьими хвостами на бунчуках и волчьими пастями на широких рукавах черкесок.

На углу Екатерининской улицы Ивлеву встретился Однойко и потащил его в Кубанское войсковое собрание. На втором этаже в общем зале ужинали офицеры, жившие в номерах здешней гостиницы. За столиком в углу ресторана сидел капитан Ковалевский, уже слегка подвыпивший.

— Алексей Сергеевич, прошу ко мне! — пригласил он и тотчас же потребовал кахетинского.

— Хорошо, что забрели в ресторацию. — Капитан радостно потирал руки. — Вино без друзей вгоняет в тоску, а в компании — просветляет. Вообще когда пью один, то с грустью думаю: «Все для меня, я ни для кого». Словом, сам себе представляюсь исключительным эгоистом. А эгоизм подобен дереву, на котором гниют плоды, никого не питая.

— Нередко слышишь, — перебил словоохотливого капитана Однойко, — что эгоизм неистребим в человеческой натуре.

— К сожалению, это так лишь кажется, — оживился Ковалевский, разливая вино по бокалам. — Но я убежден, что абсолютный эгоизм встречается редко. Ведь жизнь только для себя — глупая утопия.

— Ну, поскольку мы враги эгоизма, — сказал Однойко, как всегда улыбаясь одними темными глазами, — то поднимем бокалы за дружеские руки, не боящиеся разжаться при трудных обстоятельствах.