Чтение онлайн

— Итак, даю вам пять минут на раздумье. И если кто не в силах вступить на путь тяжких мытарств, дорогу кровавых терний, тот пусть без стеснения выходит из шеренги и немедленно удаляется за пределы Лазаретного городка. Я никого не осужу. Ведь вы еще юны и можете пережить лихую годину. А мы пойдем, чтобы в конце концов или храбро умереть, или добыть право на свет мирной и счастливой жизни для вас и для тех, кто пойдет с нами.

Генерал умолк. Он отлично знал, что ни один юнец теперь не посмеет выйти из строя. И в самом деле, в шеренгах никто не шевелился.

Ивлеву стало мучительно тягостно. Мальчишки, словно кролики, загипнотизированные взглядом удава, полностью отрешились от самих себя и собственной воли.

— Ну что ж! — Генерал поглядел на часы и победно объявил: — Итак, вы все решили идти за Лавром Георгиевичем Корниловым, идти без всяких сомнений и смело. Спасибо, орлята! Спасибо! Тогда пошли. Ша-гом арш!

С грустью и болью вглядываясь в задорные мальчишеские лица, над которыми нависло нечто грозное и неотвратимое, Ивлев пропускал мимо себя шагающую колонну. Они теперь раз и навсегда расстались со своей беззаботной юностью, зашагав в тревожную и мрачную неизвестность.

Так ли необходима эта жертва? Усилит ли она сколько- нибудь армию Корнилова? Не напрасно ли Боровский и Корнилов заморозят дыханием смерти молодые жизни, звонкие голоса, не успевшие еще стать мужскими? Самоотверженность мальчишек основана не на трезвом, отчетливом сознании, а на очень наивном, почти фантастическом представлении о подвигах, славе и на непостижимости для них образа смерти.

Замыкая собой колонну, Боровский поравнялся с Ивлевым и не останавливаясь, бросил:

— Ну, вот видите, пошли все как один!

Ивлев никак не отозвался на слова генерала, а лишь подумал, что на войне никто не несет личной ответственности за все происходящее и военачальники привыкли без всяких угрызений совести посылать на смерть сотни и тысячи человеческих жизней. Вот и Боровский, несмотря на то что умен, образован и хорошо сознает, кого он повел за Корниловым, вряд ли понимает, как непростительно жертвовать теми, кто в недалеком будущем должен был заменить старые деревья, сваленные нынешним буреломом. Бросить этих мальчиков на огонь, в пасть смерти — значит остаться без наследников…

Батальон Боровского, шагая по глубокому снегу за высоким, рослым Назимовым, первым вышел за ворота Лазаретного городка. Вслед за ним двинулся санитарный отряд, состоявший из пяти врачей и тридцати сестер милосердия. Врач Пархомова сидела на одной из санитарных линеек, загруженной ящиками с марлей и медикаментами.

К часу ночи вышли на берег замерзшего Дона, с тем чтобы по льду реки перебраться в станицу Аксай. На берегу у костров стояли и грелись юнкера. Мороз крепчал, и ветер из-за реки дул студеный.

— Господа, кто хочет греться по способу Петра Первого? — закричал полковник Назимов.

Тотчас же подле него образовался плотный круг. Юнкера, студенты, гимназисты, кадеты начали раскачиваться, толкать друг друга плечами и лезть в середину, к Назимову.

Близ Корнилова стояла группа преданных ему текинцев в громадных черных и белых папахах.

Широко, ярко пылали костры, озаряя красноватыми отблесками лица и черные шинели студентов, погоны на плечах офицеров. Студенты держались лихо, молодцевато, в их толпе то и дело раздавались шутки и смех. Чувствовалось, что они полны молодой храбрости и отважной жажды перенести любые испытания. Задорно-веселые глаза блестели удалью.

Глядя на юнкеров и студентов, Ивлев думал: «А пожалуй, прав Корнилов, что тянет за собой молодежь. Революционный титанизм юных бойцов зиждется на вере в бессмертие. Смерть всем этим молодым людям представляется бледною, безликою тенью на далеком горизонте жизни…»

Выскользнул из-за тучи и засверкал серебристый серп луны.

Вдруг юнкера и студенты запели:

Ивлев не впервые слышал эту песню, но только теперь, поскольку молодые голоса вкладывали в нее немало задора, вдруг проникся верой, что путь к спасению России есть. И все, кто сейчас пойдет за Корниловым, поднимутся по ступеням славы и героических подвигов к победе, через смерть — к бессмертию…

В станице Ольгинской к Корнилову присоединился отряд моряков. Командовал ими Марков. Корнилов тотчас же предложил Маркову сформировать из трех офицерских батальонов и отряда моряков офицерский полк.

Ивлев с утра до ночи носился по Ольгинской с различными приказаниями Корнилова.

Почти в каждом казачьем дворе на постое были офицеры, юнкера, студенты, кадеты, гимназисты… Создавалось впечатление, будто в станице расположилась армия тысяч в десять. Кроме того, с часу на час ожидали прихода трехтысячного отряда донцов во главе с атаманом Поповым.

Батальоны переформировались в роты, роты соединились в полки. Кроме Первого офицерского полка были образованы: Корниловский ударный под командованием полковника Неженцева, Партизанский — из донцов — под командованием Богаевского и, наконец, Чехословацкий инженерный батальон под командованием горбатого полковника Кроля. Конницу разбили на три части.

Лукомский велел Ивлеву подсчитать по коротким рапортичкам численность бойцов в полках и прочих частях. Итоги подсчета несколько огорчили. В армии оказалось всего две тысячи штыков и шестьсот сабель.

— А сколько у нас орудий? — спросил Лукомский.

— Всего восемь полевых трехдюймовых, — ответил полковник Патронов.

— Разбейте их на четыре батареи, — приказал Корнилов, — и пусть полковник Миончинский ведает артиллерией. А вы, поручик, — командующий обернулся к Ивлеву, — сейчас же отправляйтесь к Маркову и сообщите о моем решении в отношении молодежного батальона, который присоединяю к его, Маркова, офицерскому полку.

Ивлев нашел Маркова на церковной площади, у ограды, вдоль которой только что выстроился полк.

Быстро обойдя ряды офицеров, Марков сказал:

— Немного же вас здесь! По правде говоря, из трехсоттысячного офицерского корпуса я ожидал увидеть больше. Но не огорчайтесь. Я искренне убежден, что даже с такими малыми силами свершим великие дела! Только, что бы ни случилось, не теряйте мужества. Оно удесятеряет силы и в бою сокрушает врага. А если потеряете мужество, тогда потеряете все! — Марков перевел дыхание и, лихо заломив папаху, горячо продолжал: — Не спрашивайте меня, куда и зачем мы пойдем. Или ничего не скажу, или скажу: идем мы к черту за синей птицей.