Чтение онлайн

Оркестр темпераментно исполнял попурри из опереток.

В Екатеринодаре Леонид Иванович появлялся на улицах с костылями в руках, в дымчатых очках. В Ростове, сняв очки, бросив костыли, держался молодо, прямо, и хотя пил мало, но весь стол заставил бутылками кахетинского, чтобы походить на офицера-выпивоху.

В кармане френча лежал браунинг и наган, к ним но полсотни патронов, под френчем, на поясе — ручная граната. Леонид Иванович решил, если контрразведчики при проверке документов усомнятся в их подлинности, будет отстреливаться до последнего, а в случае безвыходного положения подорвет гранатой и себя, и офицеров контрразведки.

«Для того чтобы хорошо умереть, — думал Леонид Иванович, — надо страстно желать того, чтобы жизнь не даром потерять. Всякий невроз и сомнение мешают действовать стремительно и без колебаний. Холодный, почти математический расчет должен руководить подпольщиком. Конечно, невозможно предусмотреть всего. Судьба на голову конспиратора вываливает ворох непредвиденного».

Леонид Иванович любил жизнь и, однако, внушал себе: какой смысл прожить, скажем, девяносто или сто лет и не сделать ничего значительного? Получить в удел лишь долголетие — это может устраивать не борца, а только себялюбивого эгоиста. Тот прожил яркую жизнь, кто презирал удары судьбы и выполнял все данные жизнью обязательства.

О том, кто хорошо распорядится днями своей жизни, пожертвует собой ради общего дела, перешагнет через страх за собственное «я», сохраняется добрая память в тысячах человеческих сердец.

Так думать сейчас ничто не мешало — ни шум, ни музыка, ни громкие разговоры подвыпивших соседей.

Облокотившись на стол, Леонид Иванович поглядывал сквозь бутылки на Рябовола, сидевшего недалеко от него.

Курносый политикан, с коком светлых волос над покатым лбом, подвыпивший, вспотевший, был по-особому возбужден. Он что-то настойчиво доказывал блондинкам, пил рюмку за рюмкой, размахивал широкими рукавами черкески. Были мгновения, когда его узкие глаза слепли, становились как будто незрячими. И Леониду Ивановичу вдруг однажды, в самый разгар ресторанного вечера, в незрячем взгляде рябоволовских глаз почудилось что-то схожее с пустыми дырами вместо глаз в черепе смерти.

«А может быть, Рябовол вообще сегодня последний раз в жизни пьет?» — почему-то подумалось Леониду Ивановичу, но он тотчас же отбросил эту мысль, решив, что контрразведчики, должно быть, достаточно бдительно охраняют главу Кубанской рады, к тому же никому не дано видеть тень приближающейся смерти, даже на лицах близких и знакомых.

Леонид Иванович наполнил бокал кахетинским и, вновь кинув взгляд на Рябовола, вдруг вспомнил, что Лермонтов в рассказе «Фаталист» утверждал, будто видел зловещий отблеск смерти на лице офицера, которого вскоре зарубил пьяный казак, встретившийся ему в ту ночь на улице станицы.

«С чего бы эти мысли полезли в голову? — удивился Леонид Иванович. — Я-то не фаталист и не Лермонтов, которому, с тем чтобы занять и поразить воображение читателя, надо было украшать повествование художественным вымыслом».

Рябовол подозвал официанта, бросил на поднос несколько деникинских «колоколов» для Солданеско.

Управляющий оркестром, черноглазый, черноусый румын, взяв с подноса деньги, поклонился Рябоволу, очевидно знакомому ему по прежним кутежам, и, повернувшись к музыкантам, тотчас же взмахнул руками. Оркестр заиграл кубанский гимн.

Рябовол умиленно-пьяно замигал глазами.

Оркестр умолк, и на подмостках появился известный на Юге России куплетист Петруша Тарахно.

Сунув руки в карманы широких клетчатых брюк и стуча высокими каблуками лакированных туфель, он прошелся по подмосткам и под аккомпанемент рояля запел новую сатирическую песенку, в которой с веселым юмором говорилось, как радостно всполошились ростовские дамы-модницы, прослышав о прибытии в город офицеров Франции и Англии.

Каждый новый куплет публика встречала аплодисментами, и Тарахно, отбивая чечетку, пел:

Куплетист звонко защелкал пальцами и бойко продолжал:

Тарахно кончил петь, поклонился в пояс. Рябовол, взмахнув широким рукавом черкески, кинул под ноги артиста пару донских «ермаков». Блондинка с темными очами, густо подведенными синевой, порывисто чмокнула Рябовола в щеку. Глава Кубанской рады гордо приосанился.

«Оказывается, он не только политический интриган, но и большой позер!» — решил Леонид Иванович.

Обе блондинки были уже на «высоком взводе», но Рябовол снова и снова наполнял бокалы шипучим.

В третьем часу Рябовол подозвал официанта и попросил счет.

Леонид Иванович последовал его примеру и поспешил к выходу.

Правая рука так сжала рукоять нагана, что заныли пальцы в суставах. Но в парадном подъезде и на улице было пусто, безлюдно. Только два фаэтона стояли на противоположной стороне улицы. В один из них уселся и укатил с дамами Рябовол.

Леонид Иванович, вынув руку из кармана, не торопясь зашагал в сторону Большой Садовой.

Извозчичий фаэтон с Рябоволом быстро скрылся за углом.

Мимо пронесся порожний вагон трамвая с открытой платформой, загруженной старыми шпалами.

Большая Садовая, на которую вскоре вышел Леонид Иванович, тоже была безлюдна. Изредка встречались запоздавшие офицеры.

Над крышами домов высоко в небе торчал ущербленный месяц. У магазинов с ярко освещенными витринами сидели и дремали ночные сторожа. Леонид Иванович, прислушиваясь к ночной тишине большого города, зашагал походкой человека без дела по правой стороне улицы.

Вдруг он увидел, что фаэтон с Рябоволом остановился у подъезда центральной гостиницы «Палас-отель», освещенного двумя круглыми фонарями-шарами.

Рябовол первым сошел на тротуар, помог дамам сойти и, взяв их под руки, скрылся за дверьми вестибюля.

Извозчичий фаэтон, подмигивая фонарями, под стук конских подков укатил в даль пустынной улицы.

Тишина глухой полночи снова воцарилась на Большой Садовой, но внезапно разорвалась двумя револьверными выстрелами. Из вестибюля гостиницы раздался пронзительный женский визг, вспугнувший непрочную немоту безлюдной улицы.

Распахнулись двери, и на улицу выбежал офицер с белым, как бумага, лицом. Держа перед собой шашку наголо, он слепо, не видя Леонида Ивановича, пробежал мимо. У него были такие же сузившиеся незрячие глаза, как давеча в ресторане у Рябовола. Это так поразило Леонида Ивановича, что он даже вздрогнул. А офицер вскочил на коня, стоявшего у фонарного столба, и, плашмя ударив шашкой по конскому крупу, галопом поскакал в темный проулок.