Чтение онлайн

Ида взяла Ивлева под руку:

— Пожалуйте, проходите в гостиную. Я познакомлю вас с двумя петроградками. Они бежали к нам в прошлом году. Валя! Катя! — закричала Ида. — К нам пришел неотразимый поручик…

На крик Татьяничевой в прихожую вбежали две черноокие брюнеточки, очень похожие одна на другую.

— Скажите, возьмут Ростов красные или отстоите его?

— Неужели нам бежать?

— Мы уже отчаялись узнать правду.

Усадив Ивлева на кушетку, девушки наперебой спрашивали его о том, как далеко Буденный, почему до сих пор Врангель не дал решительного боя красным.

Ивлев, болезненно переживавший события, старался, однако, всячески ободрить петроградских беженок, говорил, что оборона Новочеркасска и Ростова в надежных руках Сидорина и Кутепова и они здесь устроят красным «Бородинское сражение».

— А я не верю вам, — вдруг сказала Ида, закурив папиросу. — Ваши генералы похожи на рудокопов в угольных шахтах, где освещено лишь то, что непосредственно нависло над головой. Вообще все вы панурговы овцы, слепо бросающиеся в ямы.

— Позвольте, — попытался возражать Ивлев, — у нас есть Врангель, и, если он заменит Деникина, все круто изменится.

— Все, кто не хочет видеть близкого конца, уповают на Врангеля, — усмехнулась Ида. — Это пристрастие к Цезарям и Наполеонам выдвигает на первое место Врангеля. А Цезари и Наполеоны лишь тогда обретают притягательную силу, когда в них узнают самих себя тысячи рядовых соотечественников.

— Ида, ты нас убиваешь! Пощади! — взмолилась Валя. — Поручик, она уговаривает нас не бежать из Ростова, от большевиков.

— Да, я говорю, спирт можно с таким же успехом пить не только с деникинскими офицерами, но и с красными комиссарами.

— Как тебе не стыдно! — сказала Катя. — Что о нас подумает Алексей Сергеевич?

— Красота для женщины есть верное средство для того, чтобы занять свое место в любом обществе. Вы обе достаточно красивы и молоды, чтобы нравиться красным комиссарам.

— Мы дочери генерала, расстрелянного чекистами, — сказала Валя и по-детски надула пухлые губы, чуть тронутые розовой помадой.

— Да, — подхватила Катя. — Мы лучше в Париже будем официантками, нежели здесь ублажать убийц нашего отца. Мы никогда не поступимся своей гордостью.

— Ладно, — вдруг сказала Татьяничева. — Вы можете бежать хоть в Африку, а я останусь здесь. То, что в Ростове учиняли мамонтовские молодчики, «волки» Шкуро и разные рыцари кошелька и шпаги, было гораздо хуже того, что творили в восемнадцатом году уголовники, разбежавшиеся из тюрем. По крайней мере, комиссары расстреливали тех, кто выходил из рамок дозволенного, а белые генералы сами подавали пример бесшабашного поведения своим подчиненным. Марковцы таскали меня на лукулловые пиршества, учиняемые Май-Маевским в ресторане на Большой Садовой. Однажды генерал — эта тучная пьяная свинья — потребовал, чтобы я голая плясала перед ним на столе. И офицер-марковец, влюбленный в меня, в угоду генералу пытался сорвать с моих плеч платье. Я плюнула ему в лицо…

— Та-ак! — подавленно крякнул Ивлев.

— Да, так, — подтвердила Ида, зло сверкнув черными очами. — А офицеры контрразведки! Какие выхоленные, упитанные, с розовыми ногтями на белых, не знавших никакого труда пальцах. Они, право, скорее походили на сутенеров или шулеров высокой марки. А как надменно, недоступно держались. На руках носили драгоценные кольца, даже браслеты. Курили из золотых портсигаров. Не знали счета деньгам! И вместо того чтобы решительно бороться с дезертирами и мародерами, пресекать спекуляцию военным обмундированием, чистить тыловые учреждения от паразитирующих элементов, наводить порядок в разложившихся частях, они праздно шлифовали тротуары Большой Садовой да охотились за взятками от крупных дельцов, вагонами сбывавших продукты и медикаменты, предназначенные для фронта и лазаретов. В то время как ЧК без всякой пощады расправлялась с бандитствующими архаровцами и авторитет чекистов рос, у нас офицеры контрразведки снискали со стороны боевого офицерства самое презрительное отношение к себе. Да и как могли уважать этих себялюбивых развратных господ из карательных органов те, кто честно сражался с большевиками. Если ЧК помогала дисциплинировать Советскую Армию, то контрразведчики прежде всего способствовали разложению Добровольческой армии. Это они сеяли недовольство среди населения тыловых районов, помогая помещикам собирать имущество, в свое время растащенное из усадеб. Тут уж эти новоявленные жандармы усердствовали сверх всякой меры. Шкурники, отъявленные монархисты, дезертиры в офицерских и полковничьих погонах, грабители воинских касс прежде всего находили в лице контрразведчиков первых себе покровителей и вместе с ними предавались безудержной вакханалии наживы и карьеризма, диким оргиям и разгулу. Немало было контрразведчиков в Ростове, Новочеркасске, Новороссийске, Екатеринодаре, Таганроге, Харькове, а англичане вынуждены были самолично развозить обмундирование в воинские части, чтобы оно не было раскрадено и распродано по дороге. Вы обратите внимание, если Чрезвычайную Комиссию возглавил один из наиболее идейных и близких соратников Ленина Дзержинский, которого большевики по праву называют безупречнейшим рыцарем революции, то у Деникина во всей Добровольческой армии не нашлось ни одного генерала с именем, который согласился бы стать во главе белой контрразведки.

— Вот это верно. И как это обстоятельство до сей поры сколько-нибудь серьезно не озаботило ни Деникина, ни Романовского? — удивился Ивлев, а Ида еще более разгорячилась.

— Не раз близкие мне офицеры-фронтовики, — продолжала она горячо, — говорили, что Добровольческая армия состоит из «князей», «княжат» и прочей сволочи. Князья — генералы, с которыми Деникин бежал из Быхова, княжата — участники «ледяного похода». В самом деле, Романовский, Лукомский, Эрдели у Деникина были первые скрипки. Участникам «ледяного похода», пусть даже и самым в ту пору посредственным по боевому поведению, неизменно предоставлялись всевозможные привилегии и тепленькие места в штабах. Им любое преступление прощалось. Недаром же Деникин начал с того, что в него не верила армия, и кончил тем же недоверием. Ваша, поручик Ивлев, великая, единая, неделимая Россия так же похожа на великую, единую, неделимую Россию Деникина и Соколова, как Швеция — на Занзибар. В Добровольческой армии волею судеб оказались в одном ряду вешатель Покровский и гуманнейший художник Ивлев, простейший Деникин и подлейший Соколов, гвардейская махновщина и мечтательно-наивная интеллигенция, «волки» Шкуро и глупо-романтические юнцы из гимназий. А в результате ничего цельного, ничего единого. И те, кто пошли сюда как на высшее служение, попали в положение пасынков.

Их оставили без шинелей, без сапог, в то время как офицеры контрразведки щеголяли в новых отличнейших английских френчах и ботинках. А эти петроградские девчонки и по сей час готовы с контрразведчиками стаканами лакать спирт!

— Ну, Ида, это уже превосходит все! — Обе девушки вскочили с кушетки.

— А не вы кричали, обезумев от спирта: «Давайте сгорим в огне вакханалии!»?.. Вам кажется, что нельзя устоять в великом крушении… Врете, устоять можно!

— Вы, поручик, не слушайте ее! — взмолились сестры. — Она клевещет на себя и на нас.

— Впрочем, — горячо продолжала Татьяничева, — я сама прежде не могла без благоговейного чувства думать о юнкерах, о поручиках, шедших за Корниловым. Мне в ту пору они казались рыцарями высокого долга и чести. Я видела в них цвет нации. Я молилась о трехтысячном отряде, уходившем в степи Кубани. Плакала о той дивной молодежи, которая без страха с боями шла в неизвестность. Радостно и восторженно изумлялась героизму бескорыстных юнцов. Впрочем, они, конечно, были вовсе не похожи на нынешних горе-вояк, тысячами бегущих через Ростов от вахмистра Буденного. Вы говорите: двухлетний труд Деникина был трудом паука. Вместо медовых сот он выткал гнилую паутину, которая рвется всюду. Никому этой паутины не обратить в стальные пружины. А вы-то сами что делаете? Вы куда бежите?..

Ивлев, не ожидавший от Иды такой горячей тирады, втянул голову в плечи и с невыразимой тоской глядел себе под ноги.

Она права: в белой армии развился безграничный эгоизм, родственный безоглядному шкурничеству. Каждый стал заботиться лишь о себе.

— Теперь, — вспомнила Ида, — говорят о бронепоездах, которые якобы будут двинуты по Екатерининской и Юго-Восточной железным дорогам, об английских танках, которые якобы выкатят навстречу коннице Буденного. Чепуха! Этими лживыми версиями утешают ростовских обывателей. А полки за полками уходят за Дон. Одной десятой ушедших туда достаточно было бы, чтобы наголову разбить Буденного. Нет, белая армия — это армия без позвонка и головы.

Сколько бы еще говорила Татьяничева, неизвестно, но вот с парадного раздались один, другой звонки, и через минуту гостиную заполнила целая ватага молодых офицеров Донской армии. Сбросив шинели, полушубки прямо на пол в углу комнаты, каждый из них выставлял на стол бутылки со спиртом, вином, выкладывал куски сала, окороков, завернутые в бумагу.

Усатый есаул, увидев на Ивлеве черные погоны с белыми кантами, почтительно звякнул шпорами:

— Приветствую офицера-марковца! Простите нас за шумное вторжение, но решили, что называется, под занавес учинить пирушку на паритетных началах. Все кабаки в Ростове закрыты. Надеюсь, вы не откажетесь разделить с нами трапезу. Нам, донцам, и вам, добровольцам, одна дорога — к Черному морю.