Закат в крови(Роман)
Шрифт:
В Петрограде было голодно, холодно, а здесь искрилось неподдельное веселье.
К Владимиру Ильичу подбежала разрумянившаяся от танца темноглазая, тонкая девушка и простосердечно предложила:
— Владимир Ильич, пойдемте танцевать!
Из-за шума вокруг, громовых раскатов музыки Ленин не сразу расслышал девушку. И только после того, как она, смутившись, повторила приглашение, он удивленно округлил глаза и улыбнулся:
— С удовольствием бы, но, к сожалению, не умею вальсировать. За меня с вами потанцует Чугурин, товарищ молодой и танцористый. — Владимир Ильич взял девушку за тонкую кисть длинной руки и подвел к секретарю райкома: — Иван Денисович, выручите меня, потанцуйте с этой славной девушкой.
Глядя, как ловко подхватил девушку и закружился в паре с ней рослый, плечистый Чугурин, Владимир Ильич довольно улыбнулся.
«Нет ничего удивительного или необычного, когда пляшут и поют итальянцы или испанцы под теплым и светлым небом, под развесистыми ветвями пальм и платанов, на берегу южного лазурного моря, — думал он. — Удивительно, когда веселится народ под ледяным северным небом, в стране, скованной стужей. Или вот сейчас в Питере, в котором ни вина, ни пива, ни даже пшеничного хлеба. Ничто не может истребить в русском народе его жизнерадостную натуру. Поди, сейчас и в Шушенском идет пляс…»
Во втором часу ночи Владимир Ильич простился с устроителями новогодней встречи и покинул Михайловское училище.
По питерским улицам еще вольготней разгуливал ледяной ветер, редкие фонари раскачивались. Всюду на мостовой белели косые, высокие сугробы. От шофера требовалось немало искусства и ловкости, чтобы вести автомобиль между снежных бугров, по сплошь обледенелым торцам мостовой.
Ветер прорезывался сквозь щели внутрь автомобиля, обжигая лица стужей. Надежда Константиновна на холодном кожаном сиденье зябко вздрагивала и прижималась к плечу Владимира Ильича.
— Очень хорошо, очень славно, что мы встретили Новый год среди выборгских рабочих и красногвардейцев!
— Да, — подтвердил Ленин. — Да, очень хорошо!
Глава третья
Уже в первые дни восемнадцатого года Добровольческая армия спешно перебазировалась вместе с алексеевской канцелярией из Новочеркасска в Ростов, откуда было сподручней руководить добровольческими батальонами, державшими фронты у Батайска, Таганрога и под Хопром.
Бои шли на станциях Неклиновка, Рженое и за Матвеев Курган. Отряды красных наседали со всех сторон. Георгиевский полк под командованием полковника Неженцева, брошенный под Таганрог, едва сдерживал эшелоны солдат, рвущихся к Ростову.
Нужны были пополнения. Отдел записи в Добровольческую армию почти ежедневно расклеивал в Ростове на стенах домов, заборах, в окнах магазинов сотни белых листков, горячо призывавших всех офицеров вступать в ряды армии. Но какая-то неведомая рука с поразительной настойчивостью срывала эти листки. Торопливо и кое-как изодранные, они клочьями жалко и беспомощно свисали, развеваясь на ветру, а полоски бумаги трепетно и тщетно взывали к прохожим.
По данным канцелярии Алексеева, в Ростове было не менее десяти тысяч офицеров, но только единицы записывались в добровольцы.
Корнилов хотел ехать в Ростов 14 января специальным поездом, и в этот поезд уже погрузились со всем имуществом штабные чины. Однако за час до отправления кто-то из сотрудников контрразведки через начальника штаба генерала Лукомского убедил Корнилова выехать лошадьми под эскортом полковника Глазенапа и текинцев.
Ивлев и другие офицеры штаба поехали поездом.
Верстах в двадцати от Новочеркасска вагон первого класса, который предназначался для Корнилова, на ходу загорелся. Видимо, кто-то из железнодорожных рабочих, связанных с большевистским подпольем, подсыпал песку в буксы. Пришлось остановить состав среди заснеженного поля, офицерам выйти из поезда и тушить огонь.
Поезд потом шел страшно медленно.
Ивлев все время сидел у окна, из-за стекла которого остро тянуло холодом степного заснеженного простора.
Вагон не отапливался, но оттого, что в нем находилось довольно много офицеров, было душно и сизо от табачного дыма.
Ивлев то и дело протирал вспотевшее стекло ладонью, напряженно вглядывался в мглистые поля, глубоко изрезанные оврагами, крутыми косогорами и глинистыми откосами.
Кудлатые султаны темнобархатного дыма, смешиваясь с белыми клубами пара, неслись вдоль вагонов, пряча за собой телеграфные столбы, облепленные с одной стороны снегом, провода, белую поверхность реки, скованной льдом.
Ивлев почти ни на минуту не забывал, что сейчас этот состав из желтых и зеленых классных вагонов — наверное, единственный поезд в России, в котором, пользуясь купе и полками, ехали русские офицеры с погонами на плечах, Георгиевскими крестами на френчах, с кокардами на фуражках. И может быть, потому поезд представлялся каким-то особенно маленьким и навевал на его временных обитателей невеселые раздумья.
В самом деле, почти все офицеры, ехавшие в вагоне, замкнулись, угрюмо молчали и неимоверно много курили. Ивлев тоже не выпускал папиросы изо рта.
«Мало нас, мало! — думал он. — Но если устремим силы в одну точку, не поддадимся малодушию, то, быть может, сделаем много. Отчизна ждет от нас великого подвига, и подвиг этот должен быть свершен».
Подъезжая к Ростову, вспомнил он, как месяц назад, девятого декабря, первый сводный отряд добровольцев выехал из Новочеркасска и, высадившись из холодных вагонов товарного поезда, двинулся отсюда на Ростов. Отряд, состоявший всего из ста офицеров и юнкеров, тут же ринулся к Балабановской роще, и почти у самого города завязался бой с красногвардейцами.
Это был первый бой. Он не принес победы…
Ивлев прижался лбом к холодному оконному стеклу, стараясь разглядеть знакомую местность.
«Пройдет время, — думал он, — и все участники первой вооруженной схватки под Ростовом рассеются по земле, и потом ни один историк не восстановит сколько-нибудь достоверно, как происходила первая битва за Ростов, как на юге России разгоралась великая русская междоусобица».
Ивлев тяжело вздохнул. В памяти его ожили эпизоды второго боя за Ростов, разыгравшегося несколько позже, двенадцатого декабря, на пустырях и в оврагах между станицей Александровской и Нахичеванью.
В ту пору снег еще не выпал, и степь за Нахичеванским оврагом, но которой передвигались жиденькой цепью, была изжелта-серой. И здесь, где железнодорожные пути круто изогнулись, уходя в выемку высокого глинистого бугра, телеграфные столбы стояли с оборванными проводами. Вдали, точно так же, как сейчас, уныло и тускло желтел песчаный берег Дона, а за рекой темнели пашни. Из-за поворота реки, скрытый от глаз офицеров, стрелял тяжелыми снарядами большевистский пароход «Колхида».
Запомнились бесконечная лента серых глухих заборов нахичеванских складов, пакгаузов, кирпичных заводов, мертвые фабричные трубы и далекие купола церкви.