Чтение онлайн

Странно устроены люди!

Но в их глазах самый странный человек в Нишапуре - поэт Омар Хайям...

– А зачем она, лошадь?
– удивился Омар.

– Ну... быстрее доехать до места.
– Судья крепко, но осторожно, чтоб не порвать кожуру раньше времени, обхватил гранат и нажал сквозь кожуру большим пальцем на твердые зерна.

– А зачем спешить?

– Не зря тебя прозвали «Господином Зачем», - улыбнулся Хусейн.
– Как зачем? Жизнь заставляет сокращать дорогу.

– А разве в дороге - не жизнь?
– пожал плечами Омар.
– Жизнь - сама дорога. И спешить, сокращать дорогу значит сокращать жизнь. Никуда не спеши - никогда не опоздаешь. С лошади не все увидишь. Какая радость: не торопясь идти пешком, останавливаться у каждого ручья, слушать, как он журчит, смотреть, как живописно навис над ним тенистый куст, как с щебетом порхает по кусту пичуга. Небо, поле, бугор. Как хорошо посидеть в харчевне у воды, под плакучими ивами. И сколько встреч на этой дороге! Разве, мчась на коне, сумеешь заглянуть в глаза прохожему? Перемолвиться с ним словечком? Это и есть жизнь. Куда спешить от нее? Живи тихо, спокойно, без суеты, - дольше будешь жить. Все равно дальше могилы не ускачешь.

Хорошо, если платье твое без прорех.

И о хлебе насущном подумать не грех.

А всего остального и даром не надо -

Жизнь дороже богатства и почестей всех.

И еще:

Где теперь эти люди мудрейшие

нашей земли?

Тайной нити в основе творенья

они не нашли.

Как они суесловили много

о сущности бога,

Весь свой век бородами трясли -

и бесследно ушли...

– Это так, - вздохнул Хусейн.
– Но, скажем, лошадь нужна человеку для представительности.

– Худо, коль человека представляет конь верховой или скажем, осел...

– Ох уж эти поэты!
– Гранат, размятый костлявой сильной рукой Хусейна, обвис, как тряпичный кошель. – Их не переспоришь. Но мы не за этим сюда явились. Знаешь, зачем, «Господин Зачем»?

Омар, конечно, сразу догадался, из-за чего пришли эти двое. Но все же сказал:

– Нет. Ума не приложу. Я думал: просто так, проведать.

– Судья не посещает людей просто так.
– Хусейн ногтем надорвал кожуру граната и выцедил в чашу рубиновый сок. Он почти наполнил ее: вот какой выбрал сочный гранат.
– Есть важное дело. На тебя поступила жалоба от жителей вашего квартала.
– Хусейн поднес чашу ко рту.
– Говорите, почтенный, - кивнул он имаму.

Имам, до сих пор скромно сидевший, в сторонке, произнес с торжеством, предварительно откашлявшись, как перед проповедью в мечети:

– Ваша милость, э-э, соизволили... э-э... соблазнить девицу, живущую с вами по соседству.
– Был он жалким, пропахшим потом и грязненьким.

«И этому слизняку я должен был, по шариату, поцеловать при встрече руку», - подумал Омар с омерзением.

– Соблазнить? Ха-ха! Слыхали старый анекдот? Один спросил: «Может ли мужчина сделать насилие над женщиной?» - «Может, - ответил другой.
– Если не успеет убежать от нее». Уж тут - кто кого.

– Все равно. Сожительство без брака - прелюбодеяние. Прелюбодеяние - грех. А грех, по шариату, уже преступление.

– Преступление, - подтвердил судья. И осушил чашу с гранатовым соком до дна.
– За такое преступление мусульмане, собравшись толпой, могут побить виновного каменьями.

– Но, чтобы загладить свой грех, я готов жениться на ней! Почему вам непременно нужно отдать Эль-Мирру этому дурачку? Она с ним пропадет. Отдайте мне, я хорошо заплачу, и делу конец, к всеобщему удовлетворению. Чем я ей не пара? Волосы поредели, лоб оголился? Но сколько мы видим на улице плешивых бойких молодцов. Зубы потемнели от вина? У каждого второго юнца нет половины зубов. Хоть они и не пьют вина. Кожа на локтях немного сморщилась? Это видно, когда выпрямишь руки; согнешь - она натягивается и становится гладкой. На лице появились морщины? Что поделаешь. Жаль, что лицо стареет раньше души и тела...

– Нельзя, - покачал имам головой.
– Хаким из порядочной семьи. А ваша милость - человек с пятном. Возьмет Эль-Мирру он, это будет благопристойно. Возьмете вы - возникнет смута в умах прихожан, что недопустимо.

– Где и какое пятно вы узрели на мне, почтенный?
– вскипел Омар.

Священник унылым взглядом обратился к судье за помощью.

– Ты, - разъяснил судья терпеливо и мягко, берясь за второй гранат, - со своим особым положением, просто не знаешь исламской общины. Видел форму для отливки сырцовых кирпичей? Кирпичей - великое множество, форма - одна. Так вот, в квартале все, что не лезет в одну эту общую форму, короче, все, что необычно, то подозрительно и потому опасно. Каждый должен ходить, одеваться, есть, думать и говорить, ложиться с женой, посещать отхожее место и совершать омовение точно так же, как все. Ничем не отличаясь от других. Только так и не иначе! И никаких раздумий, сомнений, в противном случае в мире наступит хаос. А ты все делаешь по-своему. Ты в квартале вроде прокаженного...

– Понятно, - кивнул с печалью Омар.

– Ты здесь чужой, - добавил Хусейн.

– Странное дело!
– вскричал Омар.
– Почему я чужой у себя, в своей собственной родной стране? Я здоров ее здоровьем и болен ее болезнями. И все же - чужой для арабов, чужой для иранцев. Для тюрков - тем более. Чужой для царей, для обывателей - тоже. Черт знает, на что все это похоже! Может, скажете, я в стихах учу убивать, обманывать, грабить? Унижать человека? Угнетать человеческую мысль? Притеснять человеческую личность? Зову к измене и вражде, к подлости и раболепию? Наоборот! Я своим каждым четверостишием говорю человеку: «Будь справедлив, добр и разумен. Горд, независим и честен. Свободен от страха и предрассудков. Не унижай и не унижайся. Уважай в себе и других человеческое достоинство».

Если я бичую людей, то отнюдь не из ненависти к человеку, а затем, чтобы открыть им глаза на самих себя и помочь подтянуться до уровня мыслящих существ.

– Поэтому и чужой, - кратко сказал судья.

– Все это блажь.
– Омар устало махнул рукой.
– Я свой всему Востоку. И всему Западу тоже. Всему миру! Это вы - даже сами себе чужие.

– Мы можем, - строго объявил имам, - ославить тебя в мечети перед толпой и выселить из квартала.
– Чувствуя поддержку судьи, он осмелел.

– Выселить?
– Омар оскалил зубы. Его уже мутило от этой дурацкой беседы.
– Попробуйте! Я найду на базаре за две с половиной тысячи золотых шайку джаванмардов и поставлю их дом стеречь. Слыхали о таких?

– Это те, у которых ножи в два локтя длиной?
– побелел судья.

– Вот именно. И не короче.
– Омар взял линейку, метлу и показал на ее черенке, какой длины стальной джаванмардский нож.
– Сразу двух тощих судей можно проткнуть. И плюгавого имама квартальной мечети в придачу. Знаешь анекдот про судью и пройдоху? Один святой человек привел к судье пройдоху и говорит: «Он мне должен триста динаров, но не отдает». Пройдоха держит руку за пазухой, халат оттопырен, там что-то большое. Может, слиток золотой. Судья смекнул, что ему будет больше пользы от пройдохи, и вынес решение в его пользу.

Когда обиженный святой ушел, пройдоха сказал судье: «Хорошо, что ты вынес решение в мою пользу, а то бы я проломил тебе голову». И вынул из-за пазухи тяжелый камень...

– Ну, зачем же... так резко, - сказал Хусейн миролюбиво.
– За те же две с половиной тысячи ты можешь откупиться от пострадавших.

– Разве не я - пострадавший?

– Тысячу мы отдадим тетке несчастной жертвы.

– Несчастной? Хе. Впрочем, и впрямь она - жертва. Но не моя, а ваша. Ваших жестоких обычаев.

– Другую матушке жениха, которая согласилась прикрыть ваш грех.

– Да-а. Вполне «порядочное» семейство...

– И по двести пятьдесят возьмем себе за труды.

– Не морочьте мне голову! Будто я не знаю вас. По тысяче с ним, - поэт кивнул на муллу, - вы возьмете себе, а тем дадите по двести пятьдесят золотых. Если дадите. Но это меня не касается. Делитесь, как хотите. Главное: если я заплачу, вы меня оставите в покое? Вы и ваш благословенный квартал, - ох, чтоб его подземным толчком в пух и прах разнесло! Мне нужно работать. Писать.