Чтение онлайн

– Меч державы - царь!
– строго заметил султан.
– Визирь ее щит. А щит надлежит держать в левой руке.

– Да, конечно, - согласно кивнул Омар, заканчивая свою работу.
– Кто спорит? Была бы только голова над ними, и над левой рукой, и над правой.

– Голова над ними - аллах!
– И, не найдя, что к этому добавить, царь нетерпеливым движением выставил Омара за дверь.
– Хорошо лечит?

– Хорошо, - тихо ответил визирь.
– Чем встревожено ваше величество?

Меликшах, беспокойно расхаживавший перед его ложем, встрепенулся:

– Как чем? Разве не видишь, что творится у нас? На себе испытал. Я подыму все войско, осажу Аламут - и кожу сдеру с проклятого Сабаха! Неужто мы не разнесем его убогую крепость? Не такие брали твердыни. У него и войск-то путных нет.

– Не надо!
– скривился визирь.
– Мощь Сабаха не в жалкой твердыне его и не в ничтожном его войске. Она в ином, как мы знаем. Уж теперь-то хашишины не станут остерегать: «берегись», прежде, чем кинуть в меня или в тебя, сын мой любезный, тесло или нож, метнуть стрелу, подсыпать яду. Остерегли уже. Не забывай: кто-то из них - у нас во дворце. Кто, нам не удалось узнать. И, может, мы так и не узнаем, кто. Пока он не убьет кого-нибудь из нас. Но, пожалуй, и тогда не узнаем. Сей не станет себя раскрывать, все сделает тайно. Ах, если б узнать!.. Конечно, это один из конюших, сокольничих, постельничих, чашников, псарей, стремянных и множества прочих дармоедов. Всю эту ораву надо исподволь сменить. Брать проверенных, верных, таких, как твой сородич Ораз.

Так что, - устало вздохнул визирь, - будем пока жить с Аламутом в мире. Платить щедрую дань. До лучших времен.

– Я бы их всех!..
– Султан укусил себя за стиснутый кулак. И уже чуть спокойнее: - Явились святые отцы из Нишапура, от шейх уль-ислама, главного наставника в делах веры. Может, мы зря, - султан нерешительно остановился перед визирем, - затеяли эту... обсерваторию? Богословы в обиде на нас: «Сколько средств государь тратит на никчемный Звездный храм. А медресе, мечети, ханаки прозябают в горькой нужде...»

– Знаем мы их нужду! Доводилось бывать в ханаках. Звездочеты нужны государству не меньше, чем богословы. Если не больше. Но будь по-ихнему: я построю для них медресе. Лучшее в мире. Вот поднимусь и построю за свой счет в Багдаде.

– Почему в Багдаде, а не здесь?

– Учение пророка пришло к нам оттуда, - пусть богословы там и славят его в своих молитвах и писаниях. И заодно приглядывают за халифом, который не очень-то жалует нас с тобою, а?

Султан, смеясь, покачал головой:

– Хитер же ты, отче!

– Я визирь.

– Лучший в мире!
– с чувством воскликнул султан, довольный тем, что у него есть теперь что сказать назойливым ревнителям веры.
– Медресе мы назовем в твою честь - «Низамие». Согласен?

– Сойдет.

Меликшах с легким смущением:

– Я потому о Звездном храме... что о звездочете нашем... слухи дурные.

– Дурные слухи?
– удивился визирь.
– Какие, например?

– Заносчив, неучтив. Груб, резок, дерзок. На язык невоздержан.

– Великий Абу-Рейхан, при всей своей высокой учености, тоже был до крайности запальчив. Все можно простить человеку: дерзость, строптивость, насмешливость, лень и даже распущенность, если он умен. Но только - не глупость! Ибо те пороки - суть человеческие, а глупость - качество скотское. И невежество. Человек, который, проучившись сколько-то лет в медресе, путает Иран с Ираком, Сейхун с Джейхуном, для меня перестает существовать. Омар заносчив? Он человек приветливый, скромный и добрый. Просто он ненавидит глупость. Но, жаль, не умеет это скрывать.

– Пусть научится! Иначе... ему будет худо. Не в том беда, что умен. Умен? Хорошо. Пусть будет умен. Но в пределах нашей веры. И не больше. Пусть обращает свой ум не во вред нам, а в пользу.

– Ум, государь, не терпит ограничений. Потому он и ум, что не знает пределов. И разве главное достоинство поэта - не талант и разум, а покорность? Вот баран - он покорен, но поэтом никогда не станет.

– Он безбожник!

– Тоже нет. Но понимает бога по-своему.

– Мне передали несколько его четверостиший. В них слишком много вопросов: «Почему, и к чему, и зачем?» Вопрошает людей, вопрошает царей и даже - небо! По какому праву?

– По праву... одаренного человека.

– Что, у одаренных есть такое право - бога вопрошать?

– Есть. Разве они одарены не самим же всевышним? Бог создает одаренных для того, чтобы ему было с кем беседовать на земле.

– Хм. Верно!
– Султан покраснел.

– Омар - человек с трезвым, холодным, как лед, умом, но кипящей пьяной кровью. И все его недостатки, столь неудобные для нас, есть обостренное до крайности продолжение его же достоинств. Разумеешь? У людей одаренных это часто бывает, но никто не хочет - или не может - их понять.

– Все же... скажи ему, чтобы он... поменьше, полегче... не все способны увидеть то, что видим... мы с тобою вдвоем. Кстати, у них, в Нишапуре, объявился еще один одаренный. Твой земляк. Из Туса.

– Туе - город счастливый, - улыбнулся визирь.
– Ему везет на одаренных.

– Его зовут... А-а... Абу-Хамид Мохамед Газали. Кажется, так. Точно не помню. Еще ничем не проявил себя сей одаренный. Шейх уль-ислам в письме советует выслушать юношу - и пристроить к делу, если мы найдем это возможным.

– Хорошо. Пусть явится ко мне. Совет шейх уль-ислама для нас уже закон. А слухи дурные... их распускали даже о пророке! Царю не пристало внимать пустым разговорам.

– Абдаллах Бурхани...

– Знаю. Вот еще одно светило в небесах персидского стихосложения... Слов в стихах Бурхани куда как много! Но это - досужее нагромождение слов. Ни ума, ни души в них нет. Много слов, мало смыслу. Говорю, пустозвон. Кстати, где он, почему я его не вижу!

– Хворает.

– Пусть обратится к Омару. Может, Омар угодит ему, вылечив от всех болезней. Что касается слухов... царю надлежит карать злопыхателей, разносящих сплетни о его достойных слугах. Он должен быть рад, что у него в стране много умных, одаренных людей.

– Я и рад, благодетель! Выздоравливай скорее. Я без тебя как без рук - и без левой, и без правой...

– Поговори с этим Газали, - приказал визирь звездочету.
– Посмотри, к чему его лучше приспособить. Может, он пригодится тебе в Звездном храме?

Сердце дрогнуло у Омара, когда он увидел Газали. Он увидел - себя! Таким, каким он был в семнадцать. Вернее, почти таким. Тоже сух, лобаст, узколиц. Но Омар в семнадцать был полнокровен, был выше, крепче, шире в плечах. Щеки его отливали здоровым румянцем. А этот - худой, болезненно-бледный, хилый.