Чтение онлайн

— Ячменную водку, конечно, ты пить не будешь. Но чистого вина хлебнешь?

— Если господин дозволит.

— Пей. — Он налил ей полную чашу.

Через какой-нибудь час, ополоснувшись и натянув атласные штаны, она уже по-хозяйски обходила его большой унылый дом.

— Ну, как?

— Пусто! — Она сморщила маленький птичий носик. — А еще — поэт. Постель, коврик, столик да книги. Везде книги! Одни книги. Ты убери их и спрячь. Не люблю.

— А что ты любишь?

— Я люблю сладкое.

Омар — покорно:

— Уберу, спрячу.

Не успела войти, оглядеться, как уже начинает навязывать ему свои вкусы. И не хочет знать о его вкусах. Он, к примеру, терпеть не может липких сладостей. Захочется сладкого — ест дыню, груши, виноград, черешню. Ну, ладно. Все равно она но душе Омару.

— Говорят, ты получал при царе Меликшахе десять тысяч динаров в год.

— Получал, — вздохнул Омар.

— Где же они? У тебя двор и стены должны быть выложены золотыми монетами.

— Где? — вздохнул Омар. И произнес с печалью:

Рыба утку спросила: "Вернется ль вода,

Что вчера утекла? Если — да, то — когда?"

Утка ей отвечала: "Когда нас поджарят,

Разрешит все вопросы сковорода". Видно, и впрямь ему надо было сберечь для себя тысяч двадцать-тридцать. Но разве он мог тогда предвидеть, что очень скоро останется ни с чем? Ах, этот Звездный храм…

Омар — смиренно:

— Я… я их пропил.

Ферузэ — решительно:

— Больше ты не будешь пить! Слышишь? Я запрещаю. Омар усмехнулся. Забавно! Она. Ему. Запрещает. Видно, не совсем в своем уме эта девка.

— Ничего, кроме воды! Разве мало тебе одной меня? Ого! Она хочет собой заслонить от него весь белый свет, Нет, это не деревенские замашки. Когда и где успела нахвататься? Пожалуй, куда больше трех дней пробыла у старухи Айше. Куда больше.

— Денег-то нет? А еще — поэт…

— Разве поэт, — грустно сказал Омар, — фальшивомонетчик, чтобы купаться в деньгах? Есть, конечно, поэты, которых можно отнести к разряду фальшивомонетчиков. Те, кто пишет в угоду властям пустые скороспелки. Настоящий поэт — человек трудовой и, значит, бедный.

— Кончай свою дурную, беспутную жизнь! Если хочешь, чтобы я у тебя осталась. Ступай на базар. Ты ведь грамотный? Откроешь лавку, будешь прохожим писать прошения. И тем зарабатывать на жизнь. Что мне из того, что ты знаменитый поэт? Будь хоть базарным носильщиком, но человеком порядочным.

…Миг! Он мелькнул, опасный миг, когда эта козявка, вместе с нарядной чадрой, атласными штанами и уоогим узелком своим чуть не очутилась, кувыркаясь, на улице, в дорожной пыли. Базарный завсегдатай, носильщик, вор, наркоман — человек порядочный, потому что молится богу и каждый вечер приносит горсть приторных сладостей. А поэт, выходит, нет.

Н-но… перетерпим и это. После стольких дней одиночества он боялся ее упустить. И жалел ее. Куда она пойдет? Пропадет. Опять к старухе Айше?

***

Омар, чтобы ее прокормить, объявил через соседей, что лечит больных на дому. Сперва недоверчиво, робко, затем, распознав действительно дельного лекаря, охотней, смелей, — потянулись хворые к нему со всех сторон. Лечил он их, в основном, отваром из редких растений и мазями, приготовленными из тех же целебных трав. И, конечно, ячменной водкой:

— Обожглась? Ах, бедняжка! Сделай примочку из ячменной водки.

— В желудке боль? Примочку из ячменной водки. Ну, а ты чем страдаешь?

— Судорогами в ногах.

— Поставь их в ячменную водку.

И так далее:

— Лихорадка? Ячменную водку…

— Кашель? Ячменную водку…

— Горячка? Ячменную водку…

И вылечивал их! Они, довольные, хорошо платили.

Но все равно денег всегда не хватало.

— Какое чудесное платье у жены шейха Али ибн Ахмеда аль-Мохамеда, — когда у меня будет такое? Не будет завтра к утру — я умру; сколько стоит жемчужное ожерелье, и за что ты меня любишь; у соседки Зохре нос как скалка, она катает им тесто; правда ли, милый, что земля держится на роге быка, а бык на рыбе, а рыба на воде, а вода на воздухе, а воздух на влажности, а на влажности обрывается знание знающих? Конечно, правда, ведь так указано в коране, и за что ты меня любишь…

Она душу ему истерзала!

Видно, ей кто-то внушил (не старуха ли Айше?) — чтоб не надоесть мужчине очень скоро, следует как можно чаще быть другой, неожиданной, новой, или просто уж нрав у нее был такой безалаберный, вздорный, — но Ферузэ то и дело оглушала беднягу Омара какой-нибудь внезапной, из рук вон глупой выходкой.

Он никогда не мог узнать наперед, что она выкинет в следующий миг. То хохочет, то плачет. То у нее праздничный вид, то похоронный. Причем все беспричинно. И вполне преуспев в своих неусыпных стараниях, она надоела ему смертельно уже на третий день.

— Почему у торговца шелками Музафара аль-Мустафы целая конюшня красивых лошадей для выезда, а у тебя нету даже осла, а еще — поэт; у него даже дворничиха каждый день меняет платье; будь хоть базарным носильщиком, но человеком порядочным; как, милый, зовут тех двух ангелов, что бьют покойника, как его погребут, горящими палками? Ох, как страшно…

И впрямь — орудие сатаны!

— Что ты все чертишь, кому и зачем это нужно, ох, как хочется есть; брось свои паршивые бумажки, свари мне плову, что ты все пишешь, сколько денег за это дадут, может, нисколько, а еще — поэт; почему ты опять пьешь свою ячменную водку проклятую, оставь сейчас же, а то уйду, и за что ты меня не любишь…

— Не мешай, — усмехался Омар снисходительно.

— Милый, ведь ты сейчас ничего не делаешь, не пишешь?

— Не пишу — значит думаю.

— Разве нужен досуг, чтобы думать?

— Нужен. Досуг длиною в жизнь. И еще хоть немного ума, конечно.

"Это моя последняя любовь", — думал он с горечью.

***

Теперь в калитку стучали так часто, что Омар не удивился, когда, постучав в свою очередь, перед ним возник небольшого роста плотный старик. Хворый? Нет, не похож на хворого. Крепкий, румяный. Правда, бос, и халат у него рваный, но от таких недугов нет у Омара средств.

— Чем могу служить?

— Старуха болеет. — У старика забегали глаза, будто он хочет скрыть, что сам повинен в ее болезни.

— Почему же ты ее не привел?

— Не может ходить, — юркнул глазами старик.

— Тогда посиди, подожди. Отпущу других больных, пойду смотреть твою старуху.

— Ее не надо смотреть. — Старик вздохнул, опустил глаза к земле. — Не о ней речь.

— О ком же?

— Сын… нас покинул. Вот нынешние дети! Ушел три года назад в проклятый Балх, с тех пор и глаз не кажет.