Заклятые подруги
Шрифт:
Лариса впервые остро чувствовала одиночество. Нет, ей не было скучно. Ей никогда не бывало скучно наедине с собой. Скорее — с людьми. Они раздражали ее своим пустым щебетанием, чуждыми ей интересами. Не все, но слишком многие. «Понимаешь, — говорили они. — Волга впадает в Каспийское море. Понимаешь, — продолжали, — все хорошо, что хорошо кончается». Они словно ввинчивались со своей банальностью в Ларисину жизнь, вязко и долго толкуя о том, что не стоило и минуты внимания. Лариса всегда считала себя самодостаточной. Любовь? Да, она влюблялась иногда. И всякий раз с удивлением от того, что еще способна на это безрассудное чувство. Но ей всегда были слишком понятны все движения души своих избранников. Иногда ей хотелось зажмурить глаза и не замечать ничего. Но, увы… Любовь — чувство инстинктивное. Двоих бросает друг к другу неведомая сила, и пока они не пришли в себя, пока держатся один подле другого в слепой жажде быть вместе — начинается нечто иное, совсем иное, нежели любовь. Но Лариса никогда не была слепа. Поэтому иное нечто не наступало.
Но сейчас Лариса была в отчаянии не из-за этого. «Смерть Алевтины просто наложилась на мое внутреннее состояние, — утешала себя Лариса, — все пройдет. Но будет ли покой для меня? Удовлетворится ли моя совесть этим исходом?» Лариса налила рюмку и опрокинула в рот. Включила телефон. Не было больше сил оставаться одной.
Звонок не заставил себя долго ждать. Потом еще один. И еще. Ее постоянные клиенты не желали считаться с настроением своего астролога. Им необходимо было делать выбор. Ехать или лететь? Заключать сделки или нет? Рожать или делать аборт? Любить или ненавидеть? Все хотели знать возможные последствия своих поступков.
Глава 8
После разговора со следователем Оксана долго плутала по улицам, бродила, останавливая бессмысленный взгляд на мелькающих перед ней лицах. Она перебирала сказанные ею слова: «Все было достойно, — пыталась внушить себе, — все было достойно. Ну занесло немножко, совсем чуть-чуть. А так — достойно. В норме. В норме».
Город мешал ей сосредоточиться. Город, как сладкий наркотик, без которого уже нельзя обойтись, делал ее зависимой и ведомой. Она подчинялась его законам, хотя и не могла до конца в них разобраться. Но ей казалось, что она уже вполне адаптировалась к здешнему житью-бытью.
Оксана родилась в украинской деревне, где из каждого подворья на рассвете выгоняли белые облака овец, а грецкие орехи и абрикосы в пору спелости сами валились под ноги.
Оксана ненавидела свою деревню. Ненавидела запах навоза и клевера, ненавидела легких хохотушек подружек, ненавидела отца, который — года не прошло после смерти матери — мачехой привел в дом соседскую девчонку на год старше дочери-десятиклассницы. Оксана уехала в Москву не потому, что это была столица, — просто чтобы куда-нибудь уехать, затеряться в толпе, где не провожают сочувственным взглядом и не шушукаются за спиной. По лимиту так по лимиту. Страха перед тяжелой физической работой не было: после ведер-то комбикорма и воды, после вишенных-то солнечных ударов — конвейер АЗЛК раем казался.
Потом Оксана познакомилась с Вадимом. У него был тихий голос, мягкие манеры, интеллигентная речь и своя однокомнатная квартира. Уже накануне свадьбы Оксана поняла, что у Вадима не все в порядке с психикой. Но это ее не остановило. Она только решила про себя, что детей от Вадима рожать не будет.
Оксана честно тащила на себе груз жизни с этим человеком и расставаться с ним не собиралась. Нянчилась с мужем, когда его мучили галлюцинации, внимательно выслушивала рекомендации врачей из психоневрологического диспансера: конечно, больные шизофренией часто выпадают из ремиссии, но это не смертельный недуг, к тому же нередко болезнь замораживается на годы…
Однако с Вадимом этого не случилось. Он деградировал на глазах, его стали госпитализировать по три раза в год. Возвращался он из больницы тихий и испуганный, часами сидел на их пятиметровой кухне, глядя в одну точку перед собой, и слюни текли по его подбородку.
Оксана, закаленная в деревенской простоте борьбы за существование, готова была идти во всем до конца. Но это и был предел — дальше начиналось небытие. В хорошую, ясную минуту — такие случались все реже и реже — она сообщила Вадиму, что им надо разъехаться. Вадим удивительно спокойно отнесся к этому известию: шизофрения есть шизофрения, чувство реальности деформируется. Тогда Оксана сделала следующий шаг: она предложила обменять квартиру на две комнаты в коммуналках. Вадим безропотно согласился и на это.
— Но ведь ты меня не бросишь совсем? Будешь ведь ко мне приходить? — лепетал он, глядя испуганно.
— Конечно, — махнула Оксана улыбкой по его безвольному лицу.
Как только Оксана перевезла вещи в свою комнату, она перестала вспоминать о Вадиме. Больше они никогда не виделись.
Коммуналка, доставшаяся Оксане, была ничего себе — только две семьи жили еще в квартире. Это был свой угол, это был уже настоящий старт. С этого можно было начинать жизнь. Оксане как раз стукнуло двадцать восемь. К тому времени она окончила чертежный техникум, сменила грохочущий цех на чистую, тихую комнату с ровными рядами кульманов.
Оксана забиралась вечерами в свою конуру с чувством радостного умиротворения и отдыхала. Она отдыхала от ненависти к отцу и мачехе, от безысходной скуки деревенских посиделок, от приблатненных своих товарок по заводскому конвейеру, от грохота и пыли, от мужа-шизофреника. Она готова была отдыхать от этого всю оставшуюся жизнь. Оксана приходила в себя. Она не думала, что будет с ней дальше и что нужно делать дальше. Но почему-то точно знала, что это «дальше» будет обязательно и будет таким же тяжелым, как предыдущие ее годы.
В тот день она три часа протопталась в очереди за билетами на Московский кинофестиваль, билеты кончились перед самым ее носом, и она стояла и плакала от обиды. За ее спиной тянулся длинный ряд телефонов-автоматов, кто-то подходил к ней, спрашивая двушку, она отвечала, глотая слезы, что двушки у нее нет, начался дождь, но она и не подумала спрятаться под крышу. Стояла и плакала. Ей не достался билет в кино, у нее не было двушки, потому что некому звонить, и сейчас она, вымокнув до нитки, пойдет к себе, в свою комнатенку, и будет сидеть в одиночестве, отдыхая от жизни, которая, еще не начавшись, так утомила ее. Она будет сидеть, пребывая в оцепенении и страхе, в тревоге перед тем, что вот-вот случится что-нибудь ужасное, жуткое — что же еще может случиться в ее жизни?
Люди спешили мимо под раскрытыми зонтиками, с недоумением косясь на нее. Оксана не нуждалась в этом поганом прикрытии от стихии, она не боялась ничего и готова была ко всему. Там, где она родилась, никто не ходил под зонтиками.
Сквозь сплошную стену воды к ней пробились двое молодых людей. У них тоже не было зонта, они утянули ее под крышу и стали уговаривать не плакать. Потом повезли в гости к кому-то (в те времена газеты не пестрели криминальной хроникой и знакомство на улице не считалось опасным — впрочем, Оксане было тогда наплевать на опасность).
Они пили водку, сушили мокрую одежду, болтали, смеялись, и Оксана отвлеклась от обидных мыслей о недоставшемся билете в кино. Под утро, когда начало работать метро, они расстались, обменявшись телефонами.
Никто из них Оксане не позвонил, и она, пронадеявшись две недели, позвонила сама одному из них. Тому, кто обладал заставляющим сладко замирать сердце импозантным голосом, тому, кто так отчаянно философствовал и так тонко хохмил, тому, кто был таким величественным и значительным.
Когда Андрей в первый раз пришел к Оксане в гости, она поставила перед ним на застеленный газетой стол сковородку жареной картошки и два граненых стакана. Андрей ничего тогда не сказал. Он, привыкший к прибалтийской эстетике, никак не выразил своей брезгливости. Вовсе не утонченность и изысканность нужна была ему в те времена, а вот такая простая, деревенская сытность.