Чтение онлайн

После интервью мы еще немного поговорили в редакции. Мы спрашивали: «Почему не уезжаете?», кто-то говорил даже определеннее: «Валить вам отсюда надо, Михаил Борисович». Он отвечал, что ни он, ни его семья на отъезд не настроены, что его сотрудники в сложной ситуации, и он не может так просто все бросить и уехать. По-моему, он отвечал совершенно искренне. При этом у меня было какое-то странное ощущение: с одной стороны, казалось, он ко всему готов, с другой – что он так до конца и не понимает, что происходит и чем, все-таки, он так разозлил…. Какая-то растерянность в нем чувствовалась. Но это, впрочем, и понятно в тех обстоятельствах. Хотя, по-моему, никто не мог тогда представить до конца, насколько все серьезно…. А через несколько недель после того интервью его арестовали.

Вообще с Ходорковским у нас были особые отношения. Потому что в 2001-м ЮКОС по крупному помог моей телекомпании. У нас в коллективе случился раскол. Часть журналистов, стоявшие у истоков этой телекомпании, в том числе и я, были резко против появления ЮКОСа. Мы воспринимали Ходорковского как олигарха, который будет непременно вмешиваться в редакционную политику, давить-душить «уникальный журналистский коллектив».

…Казалось бы, какое дело Ходорковскому до этого раскола, но он специально прилетел из Москвы только для того, чтобы встретиться с нами. Сидел в нашей редакции в окружении достаточно буйной компании журналистов, терпеливо слушал и отвечал на крайне неудобные вопросы, уверял, что никакую цензуру устанавливать не собирается. Сказал только, что хотел бы, чтобы в эфире не пропагандировались фашистские идеи. Ну, тут у нас, надо сказать, и не могло быть расхождений. А во всем остальном, говорил на том собрании Ходорковский, «наши либеральные взгляды на ситуацию в стране и на ее будущее во многом сходятся, и вмешиваться в редакционную политику я не буду». И надо сказать – обещание свое сдержал. Причем мы в эфире по разным поводам нередко критиковали ЮКОС. А наши молодые горячие журналисты вообще действовали по принципу «мимо тещиного дома я без шутки не хожу». В любом сюжете на экономические или политические темы они норовили продемонстрировать свою независимость, и обязательно сказать о ЮКОСе что-нибудь критическое… И, надо сказать, что ни разу мы не столкнулись с цензурой или каким-либо давлением. Ну, а потом руководству ЮКОСа стало совсем не до нас, а в нашей редакции, которая так упорно и иной раз по-ребячески (как я уже сейчас понимаю) отстаивала свою независимость от владельца, – с 2003 года в этой редакции над столами журналистов стали появляться портреты Ходорковского… и до сих пор они повсюду висят.

Ну, а самое первое свое интервью у Ходорковского я брала, когда еще никакого наезда на ЮКОС не было – в 2001 году, как раз сразу после приобретения ЮКОСом контрольного пакета акций нашей телекомпании. Это было не телевизионное интервью. Я вела встречу Ходорковского с региональными журналистами, которую организовал «Интерньюс» (организация, которая многие годы учила провинциальных журналистов делать профессиональное ТВ). Ходорковский говорил журналистам о том, как он видит будущее России, и о том, что страна должна развиваться по либеральному пути, говорил, с какими вызовами мы можем на этом пути столкнуться в ближайшее время, говорил о взаимоотношениях бизнеса и власти, бизнеса и СМИ…. И тут я своими вопросами свернула разговор к самой для меня в тот момент болезненной и актуальной теме – я спросила, зачем он скупает по всей стране независимые, негосударственные телекомпании и, мол, о каких либеральных ценностях можно говорить, если в стране скоро не останется ни одной независимой телекомпании? Меня, конечно, интересовали в первую очередь взаимоотношения ЮКОСа и «ТВ2»… И он запросто мог сказать: «Имею право покупать актив, который хочу. Не нравится – увольняйтесь». А он очень терпеливо для олигарха пытался объясниться. Говорил, что в его представлении СМИ должны быть независимыми, и он как владелец постарается это обеспечить. Я уж не знаю, насколько он верил в то, что говорил, но что совершенно точно – он был убедителен. После этого интервью ко мне подходили мои коллеги: «Чего вы расстраиваетесь? Вам такой симпатичный олигарх достался». А многие директора и владельцы региональных телекомпаний после нашей беседы еще долго о чем-то с ним в кулуарах говорили – может, надеялись, что он и их телекомпании приобретет… Помню, мы после этого интервью стоим с коллегами на крылечке, выходит Ходорковский, направляется к машинам (не помню, чтобы был с охраной), но, завидев нас, подходит, и мы еще о чем-то поговорили. Вообще, он мне показался человеком диалогичным. Тогда ведь в политике и в бизнесе уже очень много появилось людей с таким особым стальным взглядом. Людей, с которыми диалог невозможен по определению. А вот Ходорковский всегда казался человеком, способным слушать и слышать…

Потом мне мои московские коллеги рассказывали: как-то у Ходорковского спросили, как там поживает «ТВ2», которое против вас «бунтует»? Он в ответ: «Да там пара буйных есть, пытаюсь им объяснить, что все не так страшно. Они как-то все болезненно воспринимают, но ведь со мной можно иметь дело…»

Будучи в Москве, я специально пришла в Хамовнический суд, чтобы передать МБХ привет из Томска, ну и вообще как-то поддержать, насколько это возможно. Он мне передал – «Видите, как мы тут развлекаемся» – и, мол, рад видеть, как там у вас дела в Томске, с удовольствием вспоминаю нашу «совместную работу и даже былое противостояние». И еще улыбку изобразил, – вспоминает Мучник.

Ну, и, наконец, главное отличие Ходорковского от «коллег по цеху» – он восстал. Восстал так, что совершенно справедливо эти самые «коллеги по цеху», глядя на него восстающего, словно в американском фильме, могли сказать: «Мы его теряем»… Терять начнут в 2001 году – с разгрома НТВ. Он сам назовет этот момент своим Рубиконом. Случившееся назовет и «поворотным пунктом» в его отношениях с властью. Нет, Ходорковский вовсе не имел доли в НТВ. Просто, как он сам объясняет, информация для него оказалась важней нефтяной трубы. На глазах происходил разгром целой команды и самой идеи альтернативной власти информационной политики, а никакой не спор хозяйствующих субъектов. Не одному ему, конечно, это было очевидно, но опять же – в отличие от «коллег по цеху» только у него возникает тот самый «внутренний протест». И если до НТВ, как объясняет он Улицкой, отношения с властью как-то удавалось выстраивать, то теперь возникло «ощущение удавки на шее». Он вовсе не революционер – «просто если бы НТВ сохранили, то, возможно, к остальным событиям относился бы менее внимательно. Не спешил бы «выделяться»» [12] …

А тут не смог.

И он даст тогда НТВ кредит, что ему потом среди прочего запишут в обвинение…

А в 2002 году он объявит, что до 2008 года уйдет из компании. Устал? Да нет, просто понял: мечта – стать «директором огромного, на всю страну, завода» реализовалась, а дальше – нет перспективы развития. Или иными словами – пустота. Раньше уйти не сможет, но и дольше не протянет – уж очень трудно быть рабом воплощенной тобою мечты. Рабом – потому что в какой-то момент осознаешь груз обрушившейся на тебя ответственности – за сотни тысяч судеб, надежд, за неизбежные несчастья, которые не смог предотвратить. «И понимаешь, что уже не ты воплощаешь мечту в жизнь, а ожившая мечта хватает твою судьбу в свои руки. Ты говоришь то, что должен, твое время распланировано на месяцы и годы, ты общаешься с теми, кто нужен «воплощенной мечте». Ты ее раб. Оглядываешься и видишь: мечта сама по себе, а жизнь сама по себе, и то, что казалось важным, мешает гораздо более важному из того, что ты мог, а может быть, даже обязан был сделать» [13] …

Эти его ощущения в какой-то степени сродни ощущениям человека, которому надоела обстановка в квартире, и он либо все переставляет, либо – как Ходорковский со своей семьей часто делали – все бросает и переезжает на новое место. Здесь – то же самое. Возник внутренний протест, удавка на шее, ощущение несвободы – называйте, как хотите, – надо бросать все и бежать. Мешают убежать сила привычки, положение, деньги, собственность – оставайся рабом созданного тобою же. Ходорковский убежден: единственно правильный поступок – перестать быть рабом и идти дальше.

И он запланирует новый этап в своей жизни к 2008 году. Только вот обстоятельства сложатся так, что помимо его воли случится совсем другой «новый этап». Да и куда раньше запланированного срока…

2003-й год. Год падения с обрыва в пропасть. Год, когда он перестанет быть заложником своей мечты, только вот с мечтой этой порвет не сам…

Конфликт назревал постепенно. Если в течение 2001–2002 годов произошедшие в нем изменения лишь накапливались, то в 2003-м не вылезти наружу, как джинн из бутылки, они уже не могли… А он, как известно, человек, не любящий что-то делать под давлением силы, а не аргументов…

Может, это и есть главная причина всего произошедшего с ним. А все остальное – только поводы, тысячи поводов для неизбежного конфликта?

Доктор экономических наук Аузан называет это мотивами для конфликта.

– Начнем с личных особенностей. Путин и Ходорковский – очень разные люди. Разные психотипы. Я видел того и другого. Это невероятно, до какой степени могут быть несовместимы люди. Как могут раздражать друг друга, причем взаимно. Нельзя сказать, что только Путин ненавидел. Нельзя сказать, что Ходорковский уж очень вежливо к нему относился. Их совещания послушайте, они же сохранились, в какой тональности обращается к нему Ходорковский, как говорит о коррумпированности сделки совместно с администрацией Кремля…

Это Аузан вспоминает то самое совещание у Путина с членами РСПП 19 февраля 2003 года, которое принято называть «точкой отсчета». Взяв слово, Ходорковский скажет о гигантском коррупционном рынке в стране – 30 млрд долларов, то есть 10 % ВВП [14] , и в качестве примера укажет на непрозрачность сделки между «Роснефтью» и «Северной нефтью»… В ответ Путин заметит, что и у ЮКОСа были проблемы, например, с недоплатой налогов, «однако же вы эту проблему решили, все доплатив»… Словом, история известна. Всегда вспоминают, что Путин тогда был сильно взвинчен, расценив выступление Ходорковского как демарш. Да еще при всех, публично, на телекамеры. И этот вызов – когда ему заметили, что у него не просто в стране, а прямо под носом, коррупция – Путин примет как личное оскорбление. Хотя по логике пенять предпринимателям на такие факты, как непрозрачность заключаемых между ними сделок, должен президент. Так положено. Но эту функцию за президента исполнил Ходорковский.

– А это вещи, которые не предназначены для ушей широкой публики, – замечает Аузан. – Тем более о коррумпированности сделки с участием Кремля. Такие вещи если и говорятся, то в узком кругу. Так что личный мотив был. Теперь перейдем к мотиву политическому. Представлял ли собой ЮКОС политическую угрозу? Представлял. Его акционеры работали с разными политическими партиями. Конечно, все работали с партиями, не только ЮКОС. Между Кремлем и олигархами была устная конвенция о спонсировании, был список допустимых партий. Весь фокус заключался лишь в том, что ЮКОС спонсировал партии, которые могли получить большинство в парламенте. А такие случаи в устной конвенции не обговаривались. Не имелись в виду вообще. Так что хотя формально Ходорковский буквы конвенции не нарушал – тем более что буквы были неписаные – фактически конвенцию нарушил в том ее пункте, что власть не лезет в бизнес, а бизнес не лезет во власть, лишь оказывает спонсорскую поддержку партиям с согласия власти. Пункт был нарушен, и у кого-то возникли серьезные опасения смены власти в результате того, что большинство в парламенте получит бизнес-группа, поддерживающая сразу три партии… И еще один мотив, – продолжает Аузан. – Бюрократия. Кормушки были открыты, а теперь изменившийся и ставший прозрачным ЮКОС все целиком кормушки перекрыл. Бюрократия-то привыкла, что ЮКОС с ними делится. В общем, у бюрократии иного выхода нет – она должна сделать все, чтобы вернуть статус-кво. И президента настроить соответствующим образом, и конфликт довести до такого состояния, чтобы произошел взрыв. Иначе перекроется кислород у самой бюрократии…