Заколдованная рубашка
Шрифт:
Из окон гостиницы видна была цепочка огней, опоясывающая залив, и вспыхивающий через правильные промежутки белый луч маяка на мысу Лантерна.
— Очень вам к лицу эта рубашка, тезка, — сказала Александра Николаевна.
Перед ней стоял Александр в форме гарибальдийского офицера. Пылающий цвет рубахи оттенял молодое лицо, делал его строже, определеннее. Строго смотрели глаза под темными бровями, суровым и замкнутым казался рот. «Возмужал-то как! И когда? И почему я не заметила!» — спрашивала себя «Ангел-Воитель».
Ей было как-то не по себе в присутствии Александра. Она как будто оказывалась в чем-то виноватой и тягостно ощущала эту вину. Александр был так отважен в деле Пелуццо, так беззаветно ей предан, а она порой совершенно забывала о его существовании. И потом, как отблагодарили Александра за его помощь? Пелуццо и Монти получили свободу, Василий Петрович Верещагин сделал в тюрьме отличный этюд семьи Монти и теперь писал большую картину, Эсперанс Шварц и она сама получили личную благодарность Гарибальди. А что получил Есипов? Красную рубашку и позволение сражаться за Сицилию? Но чем кончится для него эта кампания? Вернется ли этот мальчик?
— Мы с Эсперанс приедем вас проводить, — сказала она мягко. — Я… я непременно приеду в гавань к отправлению.
Александр потупился.
— Я пришел просить вас… У меня нет матери… Благословите меня вы.
Ему было очень трудно произнести эти слова. И, произнося их, он не глядел на «Ангела-Воителя».
Александра Николаевна поднялась с кресла. На ней была короткая синяя юбка и матросская широкая блуза. В волосах та же бирюзовая лента. Она отвязала ленту и подала ее Александру:
— Вот, возьмите на счастье. Да хранит вас бог, тезка! Я буду молиться за вас. Я буду помнить.
Она перекрестила его широким крестом. В окно донесся далекий гудок парохода. Темная голова с мальчишески тонким затылком низко склонилась перед нею, сухие, горячие губы прижались к руке.
«Точно печать положил», — вдруг подумалось «Ангелу-Воителю».
Долгая-долгая минута в гостиничной комнате — банальной, безвкусной.
За окном что-то закричали — позвали кого-то. Александр опомнился…
— Прощайте! Прощайте!
Он бросился к дверям, еще раз мелькнула бирюзовая лента в руке, полыхнула красная рубаха — и все исчезло.
«Милый какой! Бедный какой!» — растерянно подумалось «Ангелу-Воителю».
Александр мчался по уличкам Сан-Пьетро д'Арена, не замечая дороги, наскакивая на встречных. В гавань! В гавань! Там ждет Лев Мечников, там все товарищи, туда приедет и Гарибальди! И скорее, скорее бы уехать отсюда! Александр не замечал, что по улицам идут целые отряды вооруженных людей, что по углам стоят кучки возбужденных моряков, рабочих, женщин в праздничных генуэзских нарядах — бархатных корсажах и цветных джандуйях.
Ночь на 5 мая 1860 года навсегда осталась памятнейшей в истории Италии. Уже все генуэзцы знали, что адъютант Гарибальди, тучный и вспыльчивый Нино Биксио, вместе с кучкой гарибальдийцев напал в порту на два парохода, «Пьемонт» и «Ломбардию», которые принадлежали торговой фирме Рубаттино, и захватили их. Правда, ходили слухи, что все это инсценировка, что владельцы фирмы — давние почитатели генерала и горячие патриоты. Как бы то ни было, оба парохода уже стояли с разведенными парами против набережной и ждали только сигнала к отправлению.
Когда Александр вышел, вернее, выбежал на набережную, он сразу точно перенесся в другой мир. Здесь, на камнях пирса, расположился кипучий, шумный, пестрый бивуак. Сотни людей в гарибальдийских красных рубашках, видных даже в полутьме, толпились, разговаривали, пели, пили вино из походных фляг, чистили оружие, переобувались. Вокруг фонарей смыкались и размыкались тени людей. Луч света выхватывал из сумерек то клочок красной рубашки, то синюю блузу рыбака, то воротник матроса. Говор подымался над лагерем и смешивался с шумом волн. Почти все люди смотрели на дорогу, идущую из Кварто в гавань: по этой дороге должен был приехать Гарибальди. Нетерпение все сильнее охватывало гарибальдийцев. Люди ловили проходящих офицеров, спрашивали:
— Когда же? Когда мы отправимся? Когда дадут сигнал?
Несколько раз останавливали и Александра, но он и сам ничего не знал, и его с досадой отпускали. Бродя от одной группы гарибальдийцев к другой, Александр внезапно обнаружил Льва, который сидел у самой воды под фонарем и преспокойно читал «Исповедь» Руссо. На Мечникове также была полная форма гарибальдийца, с офицерскими нашивками, с трехцветным шарфом через плечо. Красная рубашка ему очень шла и выгодно оттеняла его живое, мужественное лицо.
— Ага, наконец-то! — встретил он Александра. — А я уж начал было сомневаться, тревожиться. Думал, придется ехать одному.
— Я… я задержался. Надо было кое-куда зайти, — пробормотал Александр.
Лев исподтишка взглянул на него: ничего, мальчик держится неплохо! Он тотчас заметил голубую ленту, повязанную поверх галстука Александра.
— Каков цыганский табор? — кивнул он на пеструю картину гавани. Просто руки чешутся перенести все это на бумагу или полотно.
— Почему бы вам не сделать и в самом деле рисунок? — рассеянно отвечал Александр. — Это и память будет и картина из истории Италии.
Мечников усмехнулся.
— Так вы, стало быть, едете, чтоб делать историю? Какой же честолюбец неисправимый! — Он всеми силами пытался развеселить товарища.
Однако Александру было решительно не до шуток. Он отвернулся и принялся меланхолично глядеть на море, когда его вдруг изо всей силы ударили по плечу.
— Эге, и вы здесь, храбрый мой веттурино! — раздался смеющийся голос. — Мы теперь и с вами боевые товарищи, не только с сеньором Леоне!
Перед Александром стоял рослый молодец в серо-зеленом мундире альпийских стрелков. Есипов увидел знакомые выпуклые глаза с яркими белками и сверкающую улыбку Лоренцо Пучеглаза. Лоренцо был в полном походном снаряжении, даже с флягой и в новехоньких кожаных сапогах.
— Трофей из-под Комо! — Хвастаясь, он поднял ногу чуть ли не к носу юноши.
Александр не видел Лоренцо с того памятного вечера, когда оба они, бешено погоняя коней, неслись из Рима по дороге к Фраскати. У каждого из них за спиной сидел беглец, каждый отвечал за жизнь человека. Эта скачка в темноте, забота о беглецах сразу их сблизили, и теперь Александр видел, что Пучеглаз смотрит на него с таким же дружелюбием, как и на Мечникова.
— Скорей бы ехать! — сказал Лоренцо, угощая обоих друзей вином из своей фляги. — Мы, итальянцы, нетерпеливый народ. Генерал должен ковать железо, пока оно горячо.