Чтение онлайн

— У меня когда-то была такая же красивая пестрая рубашка, — сказал он. — Мать дала ее мне, когда я ушел на заработки. Но ее давно уже нет.

— Рубашки? А когда это было?

— Семь лет назад.

— Странно! Неужели даже воротник не сохранился?

— Нет. Я стараюсь жить по-человечески и время от времени отлаю свою рубашку в стирку. А это дорого обходится. Если горошинки и сами по себе выцветают, то в стирке тем более. И потом они совсем исчезают, как и все красивое…

В таком духе Патэ Тэйкка еще долго поддерживал, казалось, ничего не значащий разговор, но когда он пошел от прачек по берегу, девушки задумчиво смотрели ему вслед: яткя, бродяга, незнакомец. В них всегда есть что-то интересное, привлекательное. Никогда не знаешь, что у них на уме. Они приходят и уходят. И неизвестно, что их влечет в путь-дорогу.

А в голове Патэ Тэйкки под широкополой шляпой зароились веселые, беспокойные мысли. Ему казалось, что к нему прикован взгляд темных глаз, в которых смешались вода порога и солнечные лучи. Он поскреб затылок. Да, волосы досадно длинные, хоть косы заплетай. Нужно где-то постричься.

Форель!.. Видно, придется подобрать наживку и заняться ужением.

Конечно, можно спокойно обдумать и решить: я сделаю то-то и то-то. Но может случиться и так, что Патэ Тэйкка вдруг окажется безвольной заводной игрушкой. Он теперь ловил себя на том, что все время думал о «форели» и почему-то оказывался возле дома этой девушки, даже когда собирался идти совсем в другое место.

Его знакомство с «форелью» успешно развивалось. По вечерам они сидели под рябиной. Порог ревел. Иногда в эту вечную мелодию воды вплетался звук гармоники. Значит, где-то на крутом берегу сидит Котилайнен и играет. Котилайнен беспощадно истязал свою трехрядку. Прежде ее всхлипы и неуверенное пиликанье прямо-таки резали ухо Патэ Тэйкки, но теперь та же игра казалась ему прекрасной музыкой, почти искусством. Гармонь ли заново настроена или, может, гармонист навострился играть?

Патэ Тэйкка сейчас забыл все неурядицы этого мира. Он сидел под рябиной, разговаривая с девушкой, и ему было хорошо, как никогда. Может ли быть жизнь лучше этой? В этом мире была белая ночь, большая река, эта девушка-форель да он сам, Патэ Тэйкка. В целом это было чудесное сочетание.

Его очаровательная рыбка отнюдь не была ни холодной, ни скользкой. Да и глупо было бы сравнивать ее с рыбой: такой она оказалась горячей и прекрасной. Губы ее были алые, а руки гибкие. И у нее была клеть, а в клети белая постель.

Патэ Тэйкка провел там не одну ночь. Через множество щелей в клеть пробивался удивительный свет белой ночи в меру прозрачный и какой-то сказочный. Но и он не мог рассеять в клети полумрак, в котором различались кактусы, эти насупленные цветы в горшках, да груда книг. Все это были глупые романы, как выяснил Патэ Тэйкка, когда он оказывался способен хоть о чем-нибудь думать.

И не только эти заброшенные, казавшиеся измученными книги были глупы.

— И мы с тобой очень, очень неразумны, — сказала девушка.

— Да, конечно! Только неразумные и могут быть счастливы.

В своих рассуждениях он пошел даже дальше, думая в тот момент, что говорит умно и серьезно: счастье бывает только у бедных. Богатые заботятся о том, как бы выгоднее разместить свои капиталы, они боятся обеднеть. Так жизнь и проходит мимо них.

— Но ведь опыт показывает, что, в конечном счете, плохо быть бедным и неразумным…

Откуда это было известно прекрасной форели горного ручья?

Но однажды, сидя на берегу, Патэ Тэйкка вновь почувствовал, что мысли его ясны и прохладны. Да, он в самом деле ведет себя, как глупый лягушонок, сидящий весной на зеленом листе. Он нисколько не думает, что будет дальше, что ему делать с этой девушкой? Неужели он удовольствуется такой мелкой, хотя и красивой рыбкой? Его голод познания жизни так велик, что эта рыбка кажется до смешного мизерной. Нет, ему нужно больше рыбы, крупной, разной. Но почему он тратит время на эту очаровательную форель? Ведь голод ему не утолить, а заниматься рыбалкой ради спорта нет смысла.

Кроме того, надо подумать и о самой рыбке. Стоит ли вытаскивать ее из воды, чтобы она задохлась на берегу, если рыболов заранее знает, что жарить эту рыбу не стоит.

И даже в интимных чувствах, которые, казалось, были их частным делом, давал знать о себе общественный строй. Девушка была бедна, он тоже. Если бы они соединились, их бедность увеличилась бы вдвое, а с годами и в несколько раз. Такое будущее Патэ Тэйкку не устраивало. Если бы он был уверен, что эта очаровательная форель не окажется обузой в его стремлении к лучшей жизни, то, пожалуй, он сделал бы свой выбор. Но сейчас он не хотел хоронить себя, обретать вечный покой у этой девушки.

«Остается сказать, — думал Патэ Тэйкка, — что их разлучила злая доля».

Он обдумывал это, сидя на берегу. Внизу черным, могучим потоком неслась вода. Бревна глухо ударялись о скалистые уступы.

Расставание с красивой пестрой форелью казалось трудным, и Патэ Тэйкка долго думал об этом, волновался, переживал, но через несколько дней он должен был отправиться в дорогу. Его ждали новые деревни, новые люди, новые ночлеги, а девушка оставалась. И ее постель, ее деревня оставались прежними. Кто может понять ее? Она чего-то ждала и чего-то дождалась, а теперь все опять уходило. Ее глаза, в которых словно смешались темная вода и солнечный свет, были широко раскрыты и на них навернулись маленькие, прозрачные капельки.

— Что, дождь пошел? — сказал Патэ Тэйкка. — Ну что ж, дождь тоже нужен. Оросится земля, взойдут хлеба, а потом опять будет ясно и солнечно…

— Ты должен писать мне…

Да, конечно. Патэ Тэйкка, десятник сплава, молодой человек, преисполненный надежд, умеет писать и сможет написать. Ну, а что это даст?… Но он все же обещал. Ему почему-то было хорошо сейчас. Ее красивые глаза наполнились слезами из-за него. Из-за него? Да, во всяком случае он был причиной появления слез. Приятно думать, что эта девушка когда-нибудь вспомнит о нем. Может быть, действительно прошел какой-то дождь, который размыл мерзлоту и сделал его, Патэ Тэйкку, лучше и податливее.

В ЛЕСОПРОМЫШЛЕННОМ ГОРОДЕ

Патэ Тэйкка и начальник сплава Пасо пьянствовали в городе, вернее, за городом, на пригорке, поросшем сосняком.

Лето подходило к концу. Солнце светило как-то грустно. С лесопилок доносился глухой и тяжелый грохот. Проезжая по улицам городка, машины поднимали за собой серые клубы пыли. Была видна река, темно-синяя и величаво широкая. На фоне неба грандиозным сооружением возвышался железнодорожный мост. По нему с грохотом проходили составы.

Сплав закончился. Уже двое суток Пасо и Патэ Тэйкка отмечали свое прибытие в город. С самого утра, захватив с собой вино и закуску, они забрались на эту горку. У Пасо в городе был свой дом, но там ему не сиделось.

— Я не люблю город и вообще помещений. В них душно. Почти всю жизнь я провел под открытым небом. И не люблю всякие там правила приличий и разные формальности. Я, например, хоть убей, не надену воротника. Почему это человек должен ходить в ошейнике, как собака?

Эти слова скорее всего адресовались Патэ Тэйкке, который был в новеньком костюме в полоску, в галстуке и штиблетах. Пасо, наоборот, был в своей обычной летней одежде. Он отпустил бороду. В зубах его все так же дымила папироса, а за щекой черным комком шевелился размоченный спиртом кусок жевательного табака.