Заколдованный круг
Шрифт:
Гуннер ушел, но Ховард еще сидел задумавшись. Дрожь в теле не унималась. Он не мог с ней совладать.
В конце концов ему не оставалось ничего другого, как приняться за свое упражнение. Оно было несложным — Ховард шаг за шагом проходил через то, что ожидало его в последний день.
Он слышал — казнь состоится на месте преступления. Значит, в Ульстаде. Ему казалось, он даже знает место казни — поле, где нынче росла рожь, хотя все по-прежнему называли его «заболоченным лугом». К концу сентября там уже будет стоять зеленая отава, а в сентябре-то и быть казни.
Ховард не сомневался, что выберут именно это поле.
Сам он проведет последнюю ночь где-нибудь в Нурбю, возможно в людской. Господин Пэус будет с ним в оставшиеся часы, это и хорошо — с ним можно поговорить, как с человеком.
«Слава богу, что господин Тюрманн умер!» — подумал он вдруг.
Но эта мысль не относилась к упражнению.
Перед казнью он, конечно, не заснет. Утром они попытаются накормить его, но вряд ли у него будет желание поесть. И потом они пойдут в Ульстад, он слыхал, что в таких случаях устраивается целая процессия.
Видимо, пришлют солдат. Выставят в две шеренги вокруг эшафота.
Ему кажется, его положат головой на запад.
Но перед этим он, стоя между двух пасторов, еще раз выслушает приговор.
Кто придет посмотреть казнь? Почти все, кого он знал. Конечно же, Керстаффер Берг, если он еще может стоять на ногах.
Он представил себе каждую мелочь, как делал много раз до этого и как будет еще много раз. Он собирался, когда настанет этот день, посмотреть, все ли совпадет, а если нет, то что будет не так. Это поможет ему не потерять самообладания.
То было суровое упражнение.
«Но, — думал он, — многие делали его до меня, а кто-то будет делать и после».
Спустя несколько месяцев, работая в дубильне, Гуннер Пилтерюд часто рассказывал, как предложил Ховарду бежать, а тот отказался из-за Кьерсти.
Гуннер считал, что, если даже эта история дойдет до властей и ленсман допросит его, он сможет все отрицать — Ховард-то ведь не убежал!
Свою историю он неизменно заканчивал одними и теми же словами:
— «Они отыграются на Кьерсти!» — сказал Ховард. А я-то знал, что Кьерсти нет в живых. Ломал себе голову, что делать. Господин Пэус говорил, мы должны пощадить его. А расскажи я ему про Кьерсти, он чего доброго взял бы ружье и застрелил бы судью.
Но другим эта история надоела, да и не очень-то они ей верили.
— Брось! — говорили ему. — Это мы уже слыхали!
Последний день
Для казни выбрали поле, которое когда-то называли «заболоченным лугом». Теперь на нем росла зеленая отава. За этот день ее всю вытопчут, но она снова поднимется, а на будущее лето здесь вырастет клевер.
Стояла середина сентября, день выдался чуть пасмурный, но теплый. Лето было жарким, картофель поспел, и пора было его выкапывать, но сегодня всем не до того. Люди со всего селения и даже из других селений бросили свои дела. Стыдно сказать, но этот день стал будто праздником. Ведь не так часто увидишь, как человеку отрубают голову.
Говорили, казнь состоится в половине одиннадцатого. В это время обычно начиналась служба в церкви. Но уже задолго до казни кучки людей из дальних селений начали стекаться сюда и располагаться на травке. Они ели взятую с собой еду, толковали с соседями про урожай. Если б тепло и хорошая погода постояли еще недельки две, чтобы народ убрал хлеб и картофель, тогда… да, хоть и не дело называть год урожайным, пока всего не уберешь, но…
В середине луга воздвигли эшафот. Его сколотили из грубых досок, он имел четыре локтя в длину и одну ступеньку. Плаха, четырехгранное бревно в три локтя длиной, лежала на краю эшафота, так что голова убийцы упадет прямо на траву. Посреди бревна была вырублена полукруглая выемка, в которую осужденный упрется подбородком. Эшафот посыпан хвоей, как на настоящих похоронах, хоть осужденный-то живой, по крайней мере он будет жив, когда придет сюда.
Вокруг эшафота кольями был огорожен большой квадрат, и двенадцать человек в форме румерикских мушкетеров следили за тем, чтобы никто не садился на площадку, предназначенную для начальства — ленсманов, членов суда, пасторов, палача, его помощников и других. Какой-то солдат рассказывал, что скоро придут еще солдаты, всего сотни три, они ночевали на сеновалах вдоль дороги. Убийца, этот Ховард, во время войны 1814 года служил в том же корпусе, хотя родом он с другого конца страны. Говорят, он был храбрый солдат, его перед строем произвели в капралы, когда одного шведского драгуна он убил, а другого взял в плен. Полковник Русенвинге и сегодня его помнит. Да и то сказать, надо быть храбрым, чтобы пройти через все испытания, которые его сегодня ожидают.
Кто-то из крестьян спросил этого солдата, дюжего рыжеволосого парня, усыпанного веснушками, не страшно ли ему смотреть сегодня на казнь.
Расправив плечи, он ответил:
— Мундир придает нам храбрость, нам нередко приходится видеть, как людей убивают, и мы на землю от этого не хлопаемся.
Постепенно подходили люди из деревушек и дальних хуторов, мужчины, женщины и дети; и еще был час до начала, а они так плотно окружили квадратную площадку, что яблоку негде было упасть. Мальчишки лет шести-семи и постарше облепили большие осины, росшие вдоль луга. Малышам оттуда получше видно. Какой-то старик из соседнего селения сказал, что сегодняшнее зрелище для такой ребятни слишком уж страшное. Но один крестьянин из Нурбюгды возразил ему, учтиво, но решительно:
— Мальчишкам на пользу посмотреть, как голову рубят. Пусть знают сызмальства, чего делать нельзя.
Наконец пришли триста солдат из корпуса румерикских мушкетеров. Со знаменем, с барабанным боем, о офицерами во главе. Их расставили вдоль квадратной площадки для начальства. Капитан скомандовал излишне громко:
— К ноге!
Потом пришел палач с двумя помощниками, и они встали на эшафоте. Палач, старый, седобородый, вынул топор, завернутый в черную материю. Он снял ее, затем снял с широкого лезвия толстое красное сукно. Но и это еще не все — под сукном был желтый кожаный футляр, и только после того, как он снял и его, все увидели широкое, блестящее лезвие.
Было тихо, как в церкви, пока палач медленно и обстоятельно разворачивал топор и потом прислонил его к перилам эшафота. Двое могучих помощников заняли места по краям плахи.
И тут медленно, шаг за шагом, к эшафоту двинулась небольшая кучка официальных лиц, одетых в черное. Два пастора в полном облачении — капеллан Пэус и пробст Нёйманн из крепости, за ними начальник тюрьмы, судьи, уездный врач и позади два кистера — один из главного прихода, а другой из церкви в Нурбюгде.
Впереди всех в сопровождении двух ленсманов звеня кандалами, шел Ховард.
Он похудел и был очень бледен. Неудивительно: сказывалось напряжение и проведенные в камере девять месяцев без солнца. Но держался он прямо, был вымыт, выбрит и одет в праздничный костюм. Потом люди узнали, что всю ночь он просидел в людской на хуторе Нурбю — так было заранее договорено, хотя сам-то хозяин уехал. Господин Пэус провел с ним полночи, а к утру Ховард захотел побыть один. Два ленсмана по очереди несли караул за дверью. Позднее они рассказывали, что он спокойно поспал под утро несколько часов. Утром тщательно вымылся, побрился, ленсманы сняли с него кандалы, но были начеку, потому что всякое случалось — возьмет такой осужденный да и перережет себе бритвой глотку.