Закон Дарвина
Шрифт:
– Это за дочку тебе… – прошептала Долгина, замахиваясь снова. Гурбер повернулась на живот и, булькая, поползла, оставляя за собой след из крови и дерьма. – Нет. Куда? – спокойно, даже как-то отрешенно спросила Долгина и нанесла еще один удар – в затылок – за секунду до того, как пуля опомнившегося охранника попала ей под левую лопатку. – Люда, доча, – вздохнула женщина, падая поперек все еще дергающейся чиновницы.
Люди вокруг стояли молча. Охранник продолжал целиться. И лишь через долгие несколько секунд кто-то закричал:
– Убилииииииииииииииииии!!!
Домой Тимка возвращался утром. Он очень устал и еле брел по улице, бездумно наблюдая, как ветер – утренний, уже почти осенний, таскает тут и там клочья разного мусора, в последнее время потихоньку заполнявшего город. Больше всего хотелось добраться до своей комнаты, лечь и не вставать часов восемь. Конечно, хорошо бы помыться перед этим… но последнее время горячей воды не было совсем, да и холодную давали с такими перерывами, что во многих домах впрок наполняли ванны – вовсе не для того, чтобы мыться.
Прошлую ночь они всей семеркой отлеживались в коллекторе, недалеко от авиазавода – почти там, где забросали самодельными гранатами грузовик миссии. Лисья хитрость помогла – искать их рядом с местом теракта никто не стал. Но за ночь мальчишки намерзлись на холодных трубах и не выспались. Тимка тоскливо подумал, что еще полгода назад, не приди он ночевать, родители подняли бы тааааакууую бучу… а сейчас – нет. Сейчас им все равно. И от этой мысли холод внутри сворачивался в тугой ком и подпрыгивал к горлу…
…В подъезде внизу еще две квартиры оказались брошенными. Двери уже взломаны, внутри пусто. Тимка прошел мимо (лифт висел между этажами – света явно нет) и долго-долго взбирался на пятый этаж. Открыл дверь своим ключом и открыл рот – сказать по старой привычке: «Я дома!» – но не сказал. Зачем? С кухни слышался голос отца:
– Ты не вейся, чеоооорный вороооон…
Майор Филяев пил все последние месяцы напролет – с того момента, как распустили его часть. Тимка не был уверен: а знаете ли он, что его сын больше не кадет? Мать сперва пыталась удерживать отца… но уже с месяц пила вместе с ним. Тимка как мог заботился о родителях, потихоньку менял и распродавал вещи… Ни брезгливости, ни ненависти – подтирая за ними, затаскивая в постель, глядя на нечеловеческие пропитые лица – он не испытывал. Только острую жалость и дикую всепоглощающую тоску – тоску, которая рассеивалась лишь в моменты, когда он по ночам стрелял или поджигал. Ему вспоминался парень, который дал им первое оружие – и с ним хоть какой-то смысл в жизни. Для бывшего кадета Тимки Филяева щемящая любовь к родителям и ненависть к тем, кто сломал его семью и мечту, стали смыслом жизни.
Впрочем, сейчас он и об этом не думал. Только поморщился, сковыривая с ног кроссовки. Сунулся в кухню – в холодильнике было пусто, совсем. Нет, поспать надо…
В своей комнате он поддерживал порядок – как его учили в кадетке. И даже центр не поменял пока – впрочем, вся электроника была никому не нужна, свет давали все реже. На стене – не в шкафу, как раньше, когда он приходил домой на выходные, висел кадетский мундир.
Тимка коротко вздохнул, подошел к мундиру, уткнулся в сукно. Закрыл глаза. От мундира пахло, как раньше пахло от отца, когда он приходил со службы и Тимка обхватывал его руками и с наслаждением вдыхал этот запах. Запах защищал ото всех бед на свете.
А теперь Тимка остался один на один с этими бедами. С тем, что из двухсот ребят корпуса только семеро нашли в себе силы сопротивляться. Остальные рассыпались по городу сухими брошенными зернами, которым уже не прорасти… А двоих… двоих Тимка видел вчера у «Спартака». Они снимались какому-то мужику, говорившему с ними из окна длинного автомобиля. Тимка стоял и смотрел вслед машине, когда пацаны уже сели и авто отъехало…
Еще немного – и Тимка заплакал бы. Но ему помешал стук в дверь. Ясно было, что никто не подойдет, никто даже не услышит. Мальчишка вздохнул и поплелся в прихожую. Посмотрел в глазок – на площадке переминался участковый Сергейчев. Его весь двор звал «дядя Степа» – он на самом деле был Степан и на самом деле был хорошим человеком. И даже когда он переоделся в новую форму – хуже не стал, только по вечерам его часто стали видеть пьяным, когда он поднимался в свою квартиру.
– Здравствуйте… – мальчишка открыл…
…Внутрь мгновенно вломились двое – негр и белый, в голубых касках, с нашивками в виде американского флага на одной руке, с белыми повязками, украшенными буквами МР, – на другой.
Мальчишка понял все моментально. Ему хватило доли секунды, чтобы подумать обо всем сразу.
За ним.
Откуда узнали?!
К ним нельзя – заставят говорить!
Сдам ребят!
Поворот – больше мыслей не было – и Тимка метнулся по коридору в свою комнату – туда, где ярким голубым прямоугольником светило окно, за которым были пять этажей. Он знал, что главное – не думать и не останавливаться – пробить стекло телом – и…
…Пришедшие за ним были опытны. Мальчишка пробежал всего два шага – сшибла, навалилась пахнущая дезодорантом, потом, чужой формой тяжесть, распластала. Тимка дернулся, закусил губу и все-таки заплакал – от злости, ужаса и бессилия. Вывернув голову, увидел Сергейчева и сказал, всхлипывая:
– Эх вы… предатель…
Участковый закрыл глаза рукой и вышел, стукнувшись о косяк.
Над ним перебросились несколькими фразами. Запястья больно и узко стянуло что-то тугое. Тимку подняли на ноги – вздернули за руки, он промолчал, вытерепел боль, понимая, что это цветочки.
И…
– …А хули тут делается?
Отец – в грязной майке, в трусах – стоял в дверях кухни. Покачивался, потирал опухшее лицо лапой – невысокий, чем-то похожий на Винни-Пуха. Мать не вышла – наверное, упилась в ноль…
– Хули делается, спрашваю? – повторил вопрос майор Филяев. – Хули моему сыну руки крутят у меня в квартире? Хули кто такие, ептыть, а? – Он качнулся.
Американцы снова перебросились парой слов – и белый, шагнув вперед, лениво и в то же время быстро, без замаха, но сильно ударил отца в пах дубинкой-тонфой.
Дальнейшее Тимка запомнил какими-то обрывками.
Удивленный голос отца:
– Еб…ть-копать, чего-о-о-о?!
Яркая кровавая полоса – ее лицом оставляет сползающий по стене американец.
Взмах негра.
Его голова – с выпученными глазами и вываленным языком – под мышкой у отца. Филяев-старший крутил негру руку с дубинкой – тот не успел применить упрятанный в рукоять тазер – и спокойно говорил:
– Отдааай…
Хруст. Ноги в мощных начищенных ботинках выбили смешную дробь. Негр выскользнул из-под мышки офицера мешком.
– Ху! – Пятка майора Филяева (теряя тапочку) врезалась в солнечное сплетение начавшему было подниматься белому, и тот тяжело лег под стену.
Филяев икнул и огляделся снова. Потом присел рядом с сыном. Посопел. Сказал сипло:
– Дай руки развяжу…
– Папкаааа… – попросил Тимка. – Папка, ну не пей больше… не пей, мне знаешь как страшно одному?! – закричал он и ткнулся в майку отца.
– Не буду… не буду… – бормотал Филяев, неловко гладя сына по волосам и спине. – Ну Тимка, не буду… завяжу, раз такие дела… Руки дай, сынка, руки, ну? – Он порезал сдернутым с пояса негра «кей-баром» жестокую пластиковую струну. Тимка успокаивался, только вздрагивал время от времени длинной судорогой и крепче стискивал отца. – Тимка… за что тебя?