Чтение онлайн

Он очень гордился собой, и именно тем, что умел получать от очередной бабы все, чего хотел, — и удовольствие, и практическую помощь, — и никогда не попадаться на крючок.

На данной стадии отношений, все еще уверенная в том, что он «давно готов», Мика выполнит любые его требования, даже самые дикие. Во-первых. потому, что он держит ее на крючке, во-вторых, потому что ей хочется доказать, насколько она может быть ему полезной.

Ну что же, охота, как известно, пуще неволи.

Он тряхнул головой, ощущая собственный тонкий запах, который ему очень нравился, особенно в прокуренных и вонючих институтских стенах, толкнул дверь и вышел в коридор.

Этот этаж назывался «директорским», и здесь, как правило, было не слишком много народу. Коридор и вправду оказался пуст, и он пошел в сторону своей приемной, размышляя о том, какая странная штука жизнь.

Он долго и упорно учился, защищал диплом, а потом диссертацию, и отвратительного качества вьетнамские джинсы казались ему верхом роскоши, а сардельки верхом эпикурейства — и все для того, чтобы оказаться в этом коридоре, всегда напоминавшем ему картинку из медицинской книжки под названием «слепая кишка в разрезе»?! Он просиживал ночи над заданиями, переписывал «Капитал» в тетрадку по философии, дежурил в общежитии с красной повязкой на рукаве и при этом чувствовал себя идиотом — для того, чтобы оказаться в этом коридоре?! Он бубнил на механике, объясняя ехидному преподавателю, почему бочка по плоскости катится именно так, а не иначе, он сдавал зачеты по гражданской обороне, он покупал на остановке пирожок за девять копеек и никогда не мог донести его до общаги, где его можно было запить чаем, — для того, чтобы оказаться в этом коридоре?! Длинном, как мерзкий день, слепом коридоре с черными институтскими полами, со стенами, до половины выкрашенными масляной краской, с обшарпанными дверьми. Только две двери были обиты малиновой кожей, его собственная и директора института академика Тягнибеды.

У Мики девичья фамилия была Тягнибеда, и это очень смешило Валентина Певцова. Вполне замечательная такая малороссийская фамилия!

Сказочная фея с фамилией Тягнибеда — это просто улет. Как в комедии.

Он дошел уже почти до собственной двери, уже взялся за витую холодную ручку, на которой, кажется, даже иней выступил — топить-то перестали, а за окнами не Ташкент все же, а апрельская Москва! — когда позади него загремели радостно:

— Валя! Вот хорошо, что я тебя встретил! Зайди ко мне! Зайди ко мне немедленно!

Ему некогда было заходить, ему хотелось быстрее пристроить к делу папку, которую он вчера подсунул Мике в кафе, но не остановиться никак нельзя!

Он помедлил секунду, потрогал подушечками пальцев холодную ручку, состроил радостное лицо и повернулся к своему шефу.

— Валя! Здорово! — Академик и директор института подбежал и с размаху пожал его холодные от ручки пальцы. Ладонь у академика оказалась липкой, как будто он вымазал ее конфетой, и это было противно. — Начальство не опаздывает, оно задерживается?! Так я понимаю?!

— Вы у нас главное начальство, Николай Петрович!

— Ну-ну, какое из меня начальство! — Академик дернул на шее галстук, скособочил его еще больше и посмотрел на Валентина с добродушным лукавством — так ему, видимо, казалось. — Вот ты у нас как раз начальство! Красавец! Красавец! Зайди ко мне!

Певцов помолчал.

— Что-то случилось?

— Ученый совет завтра, вот что случилось! А я еще ни ухом, ни рылом.

Нравилось Тягнибеде представлять некую помесь самобытного ученого с деревенским стариком-лешим. Почему-то ему казалось, что на фоне более молодых и пройдошистых, зато менее талантливых, этим своим обликом он поразит всех, особенно иностранцев.

Всех, и особенно иностранцев, поражал талант академика, и к этому таланту, по большому счету, не нужно было прикладывать никаких внешних раздражителей.

Академик же добросовестно прикладывал.

Певцов не знал хорошенько, где кончается балаганный старикашка и начинается «большой русский ученый», следом за Капицей внесший огромный вклад в теорию сверхпроводимости и в физику низких температур, и подозревал, что академик и сам этого не знает.

Тягнибеда был никудышный организатор, плохой руководитель, отвратительный директор, но — гений, гений!..

Кроме того, он то и дело получал различные международные премии и гранты, содержал семью, в том числе и свою дочь, которая стоила очень дорого, был уважаемым и почетным членом десятка различных европейских академий и пары американских. Обретя в лице Валентина Певцова отличного заместителя, он быстро перестал интересоваться административными делами института и полностью погрузился в свою горячо любимую физику.

Так было лучше для всех.

Певцов управлял, как мог.

На дорогую машину, английские костюмы, итальянские туфли и визитные карточки с серебряным обрезом ему хватало.

Сотрудники — полторы сотни пожилых мужичков, сотни три пожилых женщин и четыре десятка молодых тунеядцев, которые не хотели от жизни ничего, кроме того, чтобы их оставили в покое, — худо-бедно получали зарплату, на октябрьские и майские всласть гуляли по две недели, перемывали кости начальству и истово ненавидели олигархов. Физикой в институте занимался один только академик Тягнибеда, но делал это с исключительным энтузиазмом.

Академик ввалился в собственную приемную — фанерная мебель, оранжевые капроновые шторы, пишущая машинка «Москва» под клеенчатым капюшоном, графин, два стакана и три дисковых телефона — желтый, красный и белый. Секретарша в шали и с красным от холода носом сидела в кресле и читала толстый журнал «Новый мир» за семьдесят восьмой год.

— Здравствуйте, Нонна Васильевна.

— Здравствуйте, Валентин Дмитриевич.

— Что нового пишут?

— Да вот такой роман замечательный… Такой замечательный роман. «Вечный зов» называется.

— Чудесная вещь, — поддержал академик Тягнибеда, усиленно таская себя по приемной за галстук, как будто его таскал кто-то другой. — Вроде бы про инопланетян, да? Ужасная чепуха. Я имею в виду инопланетян.

— Ой, что вы, Николай Петрович, это про Сибирь, про белобандитов и еще…

— Ах, ну да, ну да!.. Куда же я это сунул? Нонна Васильевна, куда вы дели приглашение от Колумбийского университета?

Секретарша привстала со стула и тревожным взором обвела приемную, словно приглашения представляли собой парочку книжных шкафов.

— Что ж вы, Нонна Васильевна?!

Валентин Певцов подошел к окну и стал смотреть на улицу. Внизу была стоянка и несколько старых академических лип, которые ему очень нравились.

Он стоял и думал про то, что скоро лето, и еще про то, что этим летом он будет далеко отсюда. Там, где нет никаких лип.

И он даже слегка грустил из-за этого.

Академик сам себя утащил за галстук в кабинет, и его вопли доносились теперь оттуда:

— А! Вот же они! Нонна Васильевна! Не ищите! Они у меня. Валентин Дмитриевич, Валентин Дмитриевич!

— Да, Николай Петрович?

— Вот же они!

— Что вы потеряли, Николай Петрович?

— Ничего я не потерял, а это две замечательные работы! Мне прислали их из Питера. Молодые работы, да ранние. Я хочу, чтобы вы прочли и дали свое заключение. Быть может, имеет смысл пригласить авторов и включить их в мою группу.

Во всем институте работала только одна «группа», которую возглавлял сам академик. Молодым и среднего возраста дарованиям в этой группе отлично платили. Певцов заботился об этом лично. Покупалось дорогое оборудование, их отправляли на европейские конференций, для них выписывали специальные журналы и проводили семинары.