Чтение онлайн

Арина еще раз глянула на мать.

– Один из наших випов, – ответила за неё Беата. – Сын заместителя Главы президентской Администрации. Георгий Юрьевич Судин. Отец ему год назад у нас квартиру купил.

Выпавший блокнот звенькнул о стекло на журнальном столике.

Мать и дочь удивленно переглянулись, – оба старших гостя замерли с застывшими лицами.

– Вам это имя что-то говорит? – заметила Беата.

Гулевский заторможено кивнул.

– Может, совпадение, – уныло протянул он.

Стремянный послюнявил ладонь, огладил ёжик на голове, будто опасался, что волосы встали дыбом.

– Теперь хотя бы понятно, почему они у черта на куличках оказались, – буркнул он. – В ресторане наверняка Егора Судина поджидали. И зачем к Товариществу попёрлись, проясняется. К товарищу за подмогой добирались. Во всяком случае, выстраивается цепочка.

– Но почему?! – Гулевский только что не взмолился.

Стремянный удрученно повел плечом.

– Вот это и предстоит узнать, – он цедил слова, будто пазл на ходу складывал. – Если не забыл, и Котька, и Судин – это фармакологическая компания при Администрации. Чем Егор Судин не поставщик азалептина? М-да. С этой стороны очень любопытный пасьянс может состояться. Тут тебе не рядовые версии, а с золочеными нитками.

В нем вновь торжествовал сыщик.

– Хочешь расколоть Опёнкина? – догадался Гулевский.

– Пренепременно, – Стремянный принялся нетерпеливо тыкать блокнот в узкий карман. – Как мыслишь, опер? – обратился он к Матусёнку.

– Рупь за сто расколем, – косясь на Арину, с важностью подтвердил Симка. – Если азалептин и впрямь поставлял Егор Судин, то смысла покрывать его у Опёнкина больше нет. Теперь-то понятно, почему упорно молчал: знал, кто папенька. И рассчитывал на помощь сверху за то, что не сдал. А раз мы сынка расшифровали, какая после этого помощь? После этого – спасайся кто может!

Беата осторожно вмешалась:

– Но вы хоть понимаете, что может начаться, если и впрямь подтвердится, что сын…

– Потому и тороплюсь, – Стремянный кивнул, откланиваясь. Жестом поднял Матусёнка. Тот повернулся попрощаться с Ариной. Но девушка лежала с закрытыми глазами, разметавшись по подушке, и хрипло дышала.

Симка вопросительно посмотрел на Беату. Та провела тыльной стороной ладони по потному лбу дочери.

– Я ей снотворного дала, – объяснилась она.

– Надеюсь, не азалептинчику, – не удержался Стремянный.

По знаку Беаты, все вышли в коридор. Мужчины потянулись к одежде.

Из спальни донёсся стон. Беата встревожилась.

– Как бы опять не пришлось Скорую вызывать… – пожаловалась она. Оборотилась к Гулевскому. – Ты не задержишься? Боюсь, может помощь понадобиться.

– Задержится, задержится, – ответил за Гулевского Стремянный. Он ухватил с вешалки куртку, одновременно принялся всовывать ступни в туфли, в спешке сминая задники. – У такой очаровательной хозяйки, и не задержаться. Это ж полным обалдуем надо быть. Я б и сам всей душой, если б не неотлога…

Он еще «отбивал» дежурные комплименты, но, судя по яростно поблескивающим глазам, мысли были уже не здесь. Через пару секунд тяжелые шаги Евгения Стремянного покатились вниз по лестнице, – терпения дождаться лифта не хватило. Матусёнок едва поспевал следом.

– Прямо мальчишка, – Беата слабо улыбнулась.

– Опер, – подправил Гулевский.

Надсадный, искаженный вскрик заставил Беату, а за нею Гулевского вбежать в спальню. Тело Аришки, мелко сотрясаясь, неловко сползало на пол. Всклокоченная голова с выпученными глазами откинулась на подушке, Из искривленного рта густо текла слюна.

– Голову! Голову на бок! – Беата с криком метнулась к дочери. Гулевский опередил ее.

– Голову! Чтоб язык не запал, – вновь выкрикнула Беата. – И не выпускай. Иначе побьётся.

Гулевский навалился сверху всем весом и всё-таки с трудом удерживал содрогающееся под ним тело. Слюна изо рта лила потоком, обильно орошая подушку, простыню и рукав самого Гулевского. Мать беспорядочно металась рядом, пытаясь блокировать трепыхающиеся ноги. Спохватившись, кинулась к столику с лекарствами.

Наконец Гулевский ощутил, что конвульсии утихли, закаменелые мышцы потихоньку расслабились. Слюнотечение прекратилось. Арина надсадно задышала. Беата аккуратно влила дочери приготовленный раствор. Глаза больной закрылись. Хрипы стихли, дыхание очистилось, сделалось глубоким. Арина спала.

Гулевский поднялся. Рядом тяжело дышала Беата. Он достал из кармана носовой платок, отёр с её лба бисеринки пота. Кажется, даже не заметив этого, Беата подошла к бару, налила по рюмке коньяка, чокнула их меж собой. Одну нетвердой рукой передала гостю, вторую – давясь, выпила. Показала на глубокие кресла у журнального столика. Завибрировал её мобильник, она не подняла. Спустя минуту затренькал дверной замок. На вопросительный кивок Гулевского лишь отмахнулась. Звонившие ушли. Она всё молчала. Гулевский ждал.

– Это эпилепсия, – с тоской произнесла Беата. – Прежде доча была совсем другой, – весёлая, как зайчик. Два года назад, на восьмом месяце беременности, ехала с мужем на дачу. Авария, муж за рулём погиб на месте, её доставили в Первую градскую. Травма черепа. Пока мне сообщили, пока доехала, врачи ждали, – не решались на операцию. Дилемма стандартная – спасать мать или пытаться еще и спасти ребенка. Но тогда шансы на благоприятный исход для матери резко уменьшаются. Я выбрала дочь. А она мне этого так и не простила.

Она подняла кисть. Пальчики всё еще потряхивало. Кивнула на бар. Гулевский дотянулся до бутылки коньяка, разлил. Беата не колеблясь выпила залпом.

Черепно-мозговая операция оказалась тяжеленной. Но еще труднее далось последующее заживление. Сами травмы и известия о смерти мужа и неродившегося ребенка совершенно подавили в молодой женщине волю к жизни. В какой-то момент узнала, что ребенок погиб по выбору её матери. Ночью её поймали над раковиной с надрезанным запястьем. Стала заговариваться. Начались эпилептические припадки. К лечению подключили психиатра. Из Первой градской перевели в Кащенко. Внешне Арина согласилась, что другого решения у матери не было. Согласилась, но принять не смогла. Если прежде мать была её «обожаемой мамулечкой», к которой даже в двадцать с размаху кидалась на колени, то отныне превратилась в «мамахен». Из доверенного друга – в сожителя по квартире. Беата от холодности единственной дочери страдала необычайно. Мучилась и Аришка, осознавая собственную несправедливость по отношению к матери. Но пересилить внутреннее отторжение не могла. К тому же достичь стопроцентного излечения так и не удалось. То есть работа мозга восстановилась полностью. Но периодически случались нервные срывы, а изредка, как в этот раз, – эпилептические припадки.

– Знаю, она тебе не показалась, – произнесла вдруг Беата с горечью. Жестом пресекла возражение. – Это неудивительно. Дочу даже мои сотрудники считают задавакой. Она и впрямь неумеренно язвительна и высокомерна. Как сейчас говорят, – на понтах. Очки и то носить стесняется. Всё пытается выглядеть супервумен. И только я знаю, что всё это мимикрия. Чтоб спрятать комплекс неуверенности. Каждый раз, когда уезжает из дома, боюсь, как бы чего не случилось.

Беата поднялась, с болью вгляделась в разрумянившуюся со сна дочь, в углу рта которой трогательно вырос пузырь. Заботливо поправила одеяло. Вернулась в кресло.