Чтение онлайн

— Даже не думай об этом. Ты можешь пройти, если переберешься через стену ровно за шестьдесят секунд. Они идут с повторяющимся интервалом…

Это уже признак непрофессионализма. Хороший патрульный никогда не будет ходить туда-сюда равномерно, как китайский болванчик. Он будет действовать неожиданно, даже в таком скучном деле, как охрана, и всегда будет настороже.

— Я сделаю. Дай отсчет.

— Хорошо. Скажи, как будешь готов…

Араб посмотрел наверх, затем достал из рюкзака перчатки из кевлара, выдерживающие удар тока — пистолет он убрал в рюкзак, он сейчас не нужен. Сверху не было видно ни изоляторов Кактуса [103] , ни колючей проволоки, но это только настораживало. Если это серьезный объект — там что-то должно быть.

— Готов.

— Тридцать секунд. У тебя будет шестьдесят.

— Понял…

Он вспомнил пацанов, которых готовил, совсем некстати. Почему-то подумалось, что решать ситуацию здесь будут уже они, их смена. Новое поколение. Эта война будет как Кавказская — делом двух, а то и трех поколений. Дай Бог, чтобы победу увидели хоть внуки…

Казачата. Мальчишки. Он скучал по ним — хоть сам в этом и не признавался. Он так и не обзавелся семьей — был одиноким волком, и они ему стали как семья. Драчливые, взбалмошные — и в то же время чистые, как лист бумаги, на котором еще надо что-то написать. Он помнил их глаза — когда они сидели в степи, у крошечного бездымного костра, на котором кипятили чай, и он рассказывал им то, что нельзя было рассказывать. О специальных операциях, в которых он участвовал. О городах, в которых он побывал. О Бомбее и Пешаваре, о Тегеране и Каире, о Багдаде и Адене. Для них, выросших в приволье казачат, эти города существовали как будто на другой планете. Постоянная удушающая вонь от двигателей, работающих на самодельном бензине, вонь горящих кизяков [104] , узкие улицы, обшарпанные дома, острые как нож взгляды, озлобленные или обманчиво равнодушные лица людей, чужая, похожая то ли на тяжелую отрыжку, то ли на карканье ворона речь. Конечно — были и русские города, Багдад, прежде всего, запоминался «Хадека Алшани» [105] — так претенциозно местные называли районы нефтяных небоскребов в самой излучине Тигра — но и там, на ярких и шумных улицах скрывалась незримая опасность. Для русского, тем более для казака, человека вольного — существовать в этой трясине было невозможно. Но он привык к этому, он пропитался этой вонью костров и пота, как местные, — и его нельзя было отличить от местных. Он приводил пацанам фразы на чужом языке, рассказывал об обычаях народов, про которые если кто что и знает — так из новостей, из раздела чрезвычайных происшествий — а они слушали его с горящими глазами. Может, он зря им об этом рассказывал — не дело скитаться по всему миру как…

— Пошел!

Он подпрыгнул, вытянувшись, как в прыжке, и с трудом (стареешь, мать твою, стареешь, казак!) зацепился за край бетонной плиты. В ушах тяжко бухало сердце…

— Пятьдесят пять.

Он начал подтягиваться. Это не так-то просто, если под коленями плита, да и зацепился неплотно.

— Пятьдесят.

Главное не нашуметь — а то счетчик быстро обнулится. Он представлял, как все оно будет — мечущиеся лучи фонариков, короткая очередь…

— Сорок пять…

Ему удалось подтянуться. Перевалиться через забор. Он понял, почему не было технических средств защиты — нельзя было привлекать внимание. Ни у кого на заборе не торчат по краям изоляторы — и тут этого не должно быть. Они полагаются на куда более чуткую и универсальную охрану — глаза уши и опыт опытных, обученных своему делу людей.

— Сорок. Быстрее.

Прыгнул. Перекатился — но все равно слышно. Прижался к земле — все. Ставки сделаны — ставок больше нет.

— Тридцать пять.

Где? Где спрятаться.

— Тридцать. Справа или слева от входа.

Он побежал туда. А вот хрен там спрячешься, это только сбоку круто выглядит. Дело в том, что человек как-то инстинктивно чувствует живое существо рядом с собой, особенно если его обучить доверяться своим инстинктам, не лениться проверять то, что показалось неправильным или ненормальным. Они проверяли это — даже в кромешной тьме человек чувствует находящееся рядом живое существо, но…

— Двадцать пять.

…только если оно находится на уровне роста человека. Почему-то человек почти не чувствует то, что находится выше его головы. Вспомните — как часто вы смотрите вверх? Не себе под ноги, не перед собой, не на уровне своего роста — а выше.

— Двадцать. Что ты делаешь, черт тебя дери?

Он еще раз подпрыгнул. Хвала Аллаху, тут мало дождей, и потому здесь не делают стоки. Если бы они тут были — то загремели бы почище вечевого колокола.

— Пятнадцать. Действуй.

Подтянулся, перевалился через невысокий край крыши, прикрывающей что-то вроде подъезда к вилле. Там, сверху, была еще широкая, открытая терраса.

— Десять. Замри!

— Ты ничего не слышал?

Араб замер, боясь пошевелиться…

— Не. А чего?

— Упало вроде что-то…

— Да ладно. Покурим…

Едва слышный треск — сигаретной головки о бок коробка.

— Занять позиции и ждать… Занять позиции и ждать… Твою мать, мы занимаемся всем чем угодно, кроме того, что должны делать.

— А что мы должны делать, земляк?

— Воевать, вот что! В провинциях духи кишмя кишат!

Звук, напоминающий зевок.

— Дурак ты, земеля. Если хочешь под пули лезть, я не возражаю. А мне и здесь хорошо. Поближе к начальству и к кухне…

— Я не для этого в армию вербовался.

— Скаутские костры в ж… не отгорели? Ничё, вот перебросят в Кандагар, там узнаешь, почем фунт лиха…

— Да заткнись ты…

— Лиховцев, в чем дело…

Новый голос. Араб его не слышал. Уверенный, командирский.

— Остановились передохнуть, господин штабс-капитан…

— Отставить курить, б… Обалдуи. Ничего не слышали?

— Никак нет… вроде.

— Что — вроде? Давно докладывать разучился? Устав учить отправить?

— Сержант Зозуля слышал, будто упало чего. Я ничего не слышал…

Молчание. Потом — шаг, едва один. Араб даже дышать перестал.

— Продолжать караульную службу. Гасилы грешные [106] . Лиховцев…

— Я!

— Не ори. Завтра мне пятый раздел устава расскажешь наизусть.

— Есть… — разочарованный голос.

— Все, двинулись, двинулись. Увижу сигареты — окурок сожрете. Дятлы.

Снова шаги, теперь размеренные. Уходят…

Еще шаги. Крыша тонкая. Едва слышно прикрылась дверь — судя по звуку, глухому и солидному, дверь непростая, может, даже и бронированная. Ушел? Или потопал ногами на месте, прикрыл дверь и стоит — с пальцем на спусковом крючке.

Как узнать?

А никак.

Много лет назад один китаец учил их искусству «шага гусеницы». Это когда люди думают, что ты стоишь, а на самом деле ты идешь. Одно из древних, почти утраченных искусств монастырей в Шаолине. Вот и здесь надо так же — только не идти, а ползти.

Что там, под крышей? Кто там? Может быть, кто-то только ждет движения, чтобы открыть огонь. Легкое движение пальца — и рой стальных ос оборвет его жизнь…

Он сдвинулся немного. Буквально на миллиметр. Потом еще.

Никто не закричал. Не начал стрелять. Не взлетела красная ракета, обозначающая тревогу.

Тихо…

Двигаясь в час по чайной ложке, он подобрался к окну. Оно было не только заперто, но изнутри еще закрыто ставнями и, судя по всему, стальными, настоящими.

Он прилепил к стеклу микрофон последнего поколения — похожий на вырезанный из липкой ленты круг размером с компакт-диск, гибкий и прозрачный. Он снимает звук с самого окна, за счет его микровибраций, возникающих от человеческого голоса.