Закованный Прометей. Мученическая жизнь и смерть Тараса Шевченко
Шрифт:
Уже на другой день после ареста Шевченко в сопровождении квартального надзирателя Гришкова и жандарма отправили в Петербург. Одновременно в Третье отделение тайной полиции гражданский губернатор Киевской губернии И. Фундуклей отправил сообщение: «Между бумагами Шевченко оказалась рукописная книга с малороссийскими, собственного его сочинения, стихами, из каких многие возмутительного и преступного содержания».
По дороге в Петербург, на почтовой станции Бровары, где меняли лошадей, Шевченко неожиданно встретил мать и жену Костомарова, которые тоже направлялись в столицу для встречи с арестованным сыном и мужем.
Возле возка, в который впрягали тройку лошадей, стоял человек с жандармом, которые ждали этот возок.
– Еще один арестованный, – сказала Татьяна Петровна, мать Костомарова, обращаясь к невестке. – Кажется, это Тарас Григорьевич Шевченко.
То ли он услышал эти слова, то ли узнал Татьяну Петровну, но не прошло и минуты, как Шевченко оказался рядом с экипажем Костомаровых и со слезами на глазах, грустным голосом промолвил:
– Это бедная мать Николая Ивановича, а это его молоденькая жена. Ой, горе, горе тяжкое матери и девушке…
После этих слов он расцеловал мать и жену Костомарова.
К ним подошел жандармский офицер и попросил Шевченко попрощаться со знакомыми и сесть в ожидавший его возок. Тарас Григорьевич успел только сказать, что за себя он не переживает, потому что он одинокий, «бурлака», а «Николая мне жаль: у него есть мать и молодая жена. И он ни в чем не виноват, разве только в том, что со мной побратался. Прости же меня, мамо, и не кляни!»
Он снова их поцеловал, сел с сопровождающими в возок, тройка курьерская с места пустилась в галоп…
Через несколько дней, 17 апреля 1847 года, Шевченко был доставлен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. Начались следствие, очные ставки.
Тарас держался на допросах спокойно, был бодр и даже весел. Не терял оптимизма. Возвращаясь в камеру вместе с Костомаровым, он подбадривал его:
– Не грусти, Николай, будем мы с тобой еще вместе жить.
В камере Шевченко написал и посвятил Костомарову, к которому он относился очень тепло, одно из своих стихотворений:
Лучи веселые игралиВ веселых тучках золотых.Гостей безвыходных своихВ тюрьме уж чаем оделялиИ часовых переменяли –Синемундирных часовых.Но я к дверям, всегда закрытым,К решетке прочной на окнеПривык немного, – и уж мнеНе было жаль давно пролитых,Давно сокрытых и забытых,Моих кровавых тяжких слез.А их немало пролилосьВ пески полей, сохой не взрытых.Хоть рута, хоть бы что взошло!И вспомнил я свое село, –Кого-то в нем я там покинул?В могиле мать, отец загинул…И горе в сердце низошло:Кто вспомнит, в ком найду я брата?Смотрю, – к тебе, чтоб повидать,Земли черней, мой друже, матьИдет, с креста как будто снята.Господь, тебя я восхвалю!За то спою свой гимн суровый,Что я ни с кем не разделюМою тюрьму, мои оковы.Это стихотворение Шевченко смог вручить матери Костомарова в Саратове только десять лет спустя, возвращаясь из ссылки.
На вопрос шефа жандармов Орлова:
– Какими случаями вы были доведены до такой наглости, что писали самые дерзкие стихи против государя императора?
Шевченко ответил:
– Возвратясь в Малороссию, я увидел нищету и ужасное угнетение крестьян помещиками, посессорами и шляхтичами. И все это делалось и делается именем государя и правительства…
Следствие закончилось быстро. Результаты его были неожиданные.
Шеф жандармов Орлов доложил Николаю, что дело Кирилло-Мефодиевского братства раздуто из-за желания многих подчиненных выслужиться. Приговоры последовали мягкие для тогдашнего режима. Правительство знало цену разговорам пылких юношей о единстве славян и моральном перевоспитании крепостников. Только Костомаров получил год тюрьмы. Почти все обвиняемые были освобождены.
Что касается Шевченко, то дело приобрело серьезный оборот. В его свертке были найдены стихи, вызвавшие гнев царя, когда он их лично прочел. Разве мог простить царь холопскому поэту его дерзкие стихи, высмеивающие царский двор и их императорскую особу вместе с императрицей?
Гляжу: дома стоят рядами,кресты сверкают над церквами,по площадям, как журавли,солдаты на муштру пошли…Господа пузаты,церкви да палатыи ни одной мужицкой хаты!Смеркалося… Огнем, огнемкругом запылало –тут я струхнул… «Ура! ура!» –толпа закричала.«Цыц вы, дурни! Образумьтесь!Чему сдуру рады,что горите?» – «Экой хохол!Не знает парада!У нас парад! Сам изволитделать смотр солдатам!»«Где ж найти мне эту цацу?»«Иди к тем палатам»…Вошел в палаты.Царь ты мой небесный,вот где рай-то! Блюдолизызолотом обшиты!Сам по залам выступает,высокий, сердитый.Прохаживается важнос тощей, тонконогой,словно высохший опенок,царицей убогой,а к тому ж она, бедняжка,трясет головою.Это ты и есть богиня?Горюшко с тобою!Не видал тебя ни разуи попал впросак я, –тупорылому поверилтвоему писаке!Как дурак, бумаге верили лакейским перьямвиршеплетов. Вот теперь ихи читай, и верь им!За богами – бары, барывыступают гордо.Все, как свиньи, толстопузыи все толстоморды!Норовят, пыхтя, потея,стать к самим поближе:может быть, получат в морду,может быть, оближутцарский кукиш!Хоть – вот столько!Хоть полфиги! Лишь бы толькопод самое рыло.В ряд построились вельможи,в зале все застыло,смолкло… Только царь бормочет,а чудо-царицаголенастой, тощей цаплейпрыгает, бодрится.Долго так они ходили,как сычи надуты,что-то тихо говорили,слышалось: как будтооб отечестве, о новыхкантах и петлицах,о муштре и маршировке.А потом царицаотошла и села в кресло.К главному вельможецарь подходит да как треснеткулачищем в рожу.Облизнулся тут беднягада – младшего в брюхо!Только звон пошел. А этоткак заедет в ухоменьшему, а тот утюжиттех, что чином хуже,а те – мелюзгу, а мелочь –в двери! И снаружикак кинется по улицами – ну колошматитьнедобитых православных!А те благим матомзаорали да как рявкнут:«Гуляй, царь-батюшка, гуляй!Ура!.. Ура!.. Ура-а-а!»Докладывая царю о результатах расследования дела об участниках Кирилло-Мефодиевского братства, шеф жандармов в отношении вины Шевченко сказал:
– Шевченко формально не принадлежал к братству, но он виновен по своим собственным отдельным действиям.
– Я вполне ознакомился с этими его «отдельными действиями». «Мужицкая» поэзия Шевченко во много раз страшнее либеральной болтовни юношей из Кирилло-Мефодиевского братства, – ответил Николай I на слова Орлова. – Его возмутительные стихи могут вызвать волнение среди народа Малороссии и не только. Они уже заполонили все города и села… Плохо работают твои подчиненные, Алексей Федорович… Надо предпринять все меры по изъятию всего, что было издано за эти годы под его именем и не только.
– Будет исполнено, ваше величество! – нагибаясь всем телом, проговорил Орлов.
Царь ходил по кабинету с суровым выражением лица. Остановившись напротив Орлова, он вдруг, сменив гневное выражение на некоторую гримасу улыбки, неожиданно сказал:
– И все же, Алексей Федорович, надо отдать должное наблюдательности этого негодяя. Э, как ловко он изобразил в своих стихах мою вторую половину: «тощей, тонконогой, словно высохший опенок, царицей убогой, а к тому ж она, бедняжка, трясет головою…»
Гримаса сошла с лица царя, и снова его глаза наполнились гневом.
– Какая неблагодарность!.. Александра Федоровна истратила почти 400 рублей, чтобы купить портрет Жуковского, написанный Брюлловым, для выкупа этого, так сказать, крепостного художника… И вот благодарность!.. – раздраженно продолжал царь. – Он в своих стихах ругал москалей… Так вот, повелеваю отправить его в москали, пусть на своей шкуре испытает, каково это быть москалем… На десять лет в солдаты в Тмутаракань, под строжайший надзор, запретив писать и рисовать!