Чтение онлайн

— К сожалению, это правда, старик. И ты сам это прекрасно знаешь. Лично я всегда, когда глядел на тебя с Галиной, всегда убеждался, что ты достоин лучшего, лучшей судьбы, лучшего экземпляра слабого пола. Ты пойми, что все женщины — это дикие кошки, они никогда не поддаются окончательному приручению. И Галина, Галка твоя, была не птицей, а худой, голодной кошкой, которая отогрелась в твоем тепле и потянуло ее на волю, на охоту. Так что считай, что крупно не повезло этому Георгию Аркадьевичу, а тебе, наоборот…

Кстати, о делах, о твоей работе… Если уж тебе так худо со своим шефом-дураком, так что на нем свет клином сошелся? Поищем тебе другую работу, например в нашем министерстве. Хочешь? А лучше делай потихонечку диссертацию, будь вежливым и аккуратным, исполнительным, нужным человеком. Или тебе с этим Иваном Сергеевичем весь век свой жить?

— Опять двойное… — Виктору была приятна забота Антона, да он и сам переоценивал, переосмысливал свое поведение на работе, понимая, что своими декларациями о справедливости, что своими прямыми, открытыми действиями он ничего не добьется.

— Если хочешь, то даже тройное, — кивнул согласно Антон в ответ на слова Виктора. — Тебя освободили от стенной газеты? Прекрасно. Теперь присмотрись к тому, кто у вас всей наглядной пропагандой в институте заведует. Помогай этому человеку щедро, от души, не жалей для него ни времени, ни сил, а он тебя не забудет при случае. А случай будет, обязательно будет. Это будет твой козырь, твоя защита.

— Противно, Антон, — поморщился одной стороной лица Виктор. — Притворяться противно. Все равно, что в гостях — тебе подадут что-нибудь несъедобное, а ты должен есть да еще нахваливать — вкусно! А сам думаешь, как бы не отравиться…

— А ты думал, что все схватятся за голову — как же мы это просмотрели такого честного, такого принципиального человека, как Виктор Григорьевич Коробов. Ведь у него такие светлые идеи по повышению, простите, по понижению производительности, столь необходимых нашему народному хозяйству агрегатов. Это же гениально просто, что предлагает Коробов: надо требовать от агрегата, от человека только то, что он может, только то, на что он способен. И не больше! Вот тогда все станет ясно, все займет свои места. А вот Иван Сергеевич явно проявил близорукость, недооценил Коробова — давайте-ка мы их поменяем местами. Иван Сергеевич, конечно, человек исполнительный, ему как скажут, он так и сделает, но зато Коробов… Коробов — человек творческий, не так ли?.. Или ты наивно думал, что твоя синяя птица Галка прилетит и защебечет словами: "Чижик-Пыжик, я продала импортные сапоги с подковами и вензелями, не нужны они мне, глупости все это, подумаешь сапоги, не в них счастье, в старых похожу, только набойки отдам прибить, да в старых и гораздо удобнее, совсем не жмут…" Думаешь, другие ради тебя должны жертвовать своим?.. Будь умнее других, терпеливее и они сами с удовольствием окажут тебе ту услугу, в которой ты так нуждался, да еще поблагодарят тебя.

— Неудобно как-то, стыдно обманывать, — больше для вида смутился Виктор.

— Почему? — искренне удивился Антон. — Каждый живет в мире своих собственных иллюзий, один считает тебя плохим, другой — хорошим. А кто прав? Каждого устраивают избранные им иллюзии, каждому удобны именно свои заблуждения, никто не желает отказываться от них. Так какой отсюда следует сделать вывод? Наверное, лучше, чтобы у твоего врага или у человека, от которого ты зависишь, была бы о тебе хорошая иллюзия, а не плохая. Не так ли?

— А может быть, мне неважно, что обо мне думает мой враг или человек, от которого зависят мои дела? — Виктор уже с жадным интересом вступил в спор и внимательно следил за ходом рассуждений Антона. — Мне важно, что я думаю сам о себе. Вот Марк говорит, что есть такое мгновение в жизни каждого человека. Это мгновение непростое, оно последнее и именно в это мгновение человеку открывается все прожитое разом и при этом человек ощущает и познает все величие, всю гармонию мироздания. И вот только в этот момент, в момент этого мгновения, белого мгновения, человек понимает, как он прожил свою единственную, свою неповторимую жизнь… Вот я и хочу, чтобы в этот момент мне не было горько и отчаянно жалко себя.

— О! — Антон поднял вверх указательный палец. — Наконец-то, мы добрались до главного. Молодец твой Марк! Вот и получается — если не хочешь пережить мгновение ужаса от сознания самим собой же загубленной жизни, то надо ежедневно, ежечасно помнить о белом мгновении. Вот послушай, как об этом сказал поэт…

Антон читал стихи тихо, только слегка повышая голос в ударных местах.

— Чьи это стихи? — тоже тихо спросил Виктор.

— Есть один журналист, Валерий Истомин. Кстати, это его песня "Неудержимо наступает старость". Помнишь, я тебе об этом говорил?

— Не помню, — Виктор отрицательно покачал головой.

— Истомин в чем-то похож на тебя, — сказал Антон. — Он окончил Технологический институт, но где-то на третьем курсе обнаружил, что есть такое искусство — кино. Кроме того, он обнаружил, что первые двадцать лет своей жизни он прожил бездарно, что знает он очень мало, и начал наверстывать упущенное. Работал день и ночь. Надорвался и в результате попал в противотуберкулезный диспансер. Жена ему попалась очень ревнивая, она заподозрила Валерия в измене и решила отомстить ему с одним художником. Валерий хотел развестись с ней, а она родила ему сына. В кино он теперь не стремится, а вот стихи и рассказы пишет. И песни…

— А ты его откуда знаешь? — спросил Виктор.

— В горах виделись.

— А почему ты меня с ним не познакомил?

— Молод ты еще, — улыбнулся Антон. — Я имею ввиду, что ты еще очень молод в своем духовном развитии. Вот выйдешь из больницы — познакомлю… И не только с ним, есть у меня одна идея…

— А стихи или рассказы Валерия Истомина опубликованы?

— Как ты думаешь, Вика, сколько на свете одаренных людей? Много. А одаренных и широко мыслящих? Этих уже можно пересчитать, не по пальцам, но можно. А вот если к одаренности и уму прибавить бешеную работоспособность, крепкое, выносливое здоровье, творческую среду, как у тебя с Марком и Петровым, верных друзей, которые не бросят тебя в трудную минуту, жену, которая умеет готовить и готова безропотно ходить в старых стоптанных сапогах вместо импортных с подковами и вензелями, и наконец, удачу, тот счастливый миг удачи, который щедро одарит тебя за все страдания — вот тогда одаренность вырастает в одаренную личность, в талант, в гений. Валерий Истомин, бесспорно, одарен, он ищет ответа на сложные вопросы, он хочет их найти… В отличие от него я, например, не обладаю способностями к творчеству, но зато каждый год я поднимаюсь с ним в горы. С ним и еще с несколькими друзьями. И когда ты стоишь на вершине и весь мир внизу, под тобой, то понимаешь, что подняться на такую высоту могут лишь единицы.

— Возьми меня с собой в горы, Антон, — загорелся Виктор. — Возьми. Я тебя никогда ни о чем не просил, возьми, пожалуйста.

— Научись сначала по равнине ходить. Давай выздоравливай и помни: раз все в сравненьи познается — пусть будет познано вдвойне…

… Солнце зашло, и в сумерках стали призрачными, зыбкими аллеи Лефортовского парка, белые скамейки, серые внимательные глаза Антона и его слова… Зыбкими и двойными…

Такими же зыбкими, призрачными, как страшный давний сон, казались Люсе воспоминания Виктора в солнечном свете весеннего дня на Ленинских горах. Виктор говорил, рассказывал Люсе о себе и сам искренне удивлялся перипетиям своей судьбы, был снисходителен и терпим к хищному нраву Галины, клял себя за мальчишескую глупость и заносчивость по отношению к Ивану Сергеевичу, восхищался Марком и Петровым, сдержанно, но с глубоким волнением благодарил Антона.

Виктор помянул добрым словом и своих родителей. Мама есть мама, отец есть отец — как же рано они ушли в мир иной.