Чтение онлайн

– Господи, как мне все это надоело! – завопила она. – Мать, ты вообще допускаешь, что между людьми могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме половых? Если тебе так интересно – нет, я с ним не трахалась! И не собираюсь! Все-таки для меня он староват, хоть и выглядит прекрасно. Мы говорили об искусстве, о театре. Он находит, что у меня большой талант, представь себе! И я не собираюсь гробить его в этой сраной Рашке. Мистер Грин устроит мне прослушивание в Лондоне. И я наконец свалю от тебя. Ты станешь свободной от меня, аки ветер в поле!

– Хватит! – не выдержала я. – В конце концов, ты материально полностью от меня зависишь, и я буду решать, где тебе жить и чем заниматься. Ты бы хоть послушала, что за бред ты несешь. Прослушивание в Лондоне… Дорогая моя, когда ты в последний раз была у репетитора по английскому? Или, может быть, думаешь, там с тобой будут разговаривать на языке Пушкина?

– Ты просто завидуешь! – выкрикнула она. – Завидуешь тому, что я молодая и передо мной куча возможностей. Ты свою жизнь уже профукала, а я не собираюсь. Отвали!

Ника на ходу подхватила куртку и унеслась прочь из квартиры. Запланированный разговор с дочерью по душам с треском провалился.

Я подъехала к зданию театра, припарковала джип на служебной площадке. Я люблю большие, мощные машины, позволяющие чувствовать себя на дороге, как в танке. Я понимаю, что большая машина, навороченный внедорожник – это уже особенность характера, однако ничего не могу с собой сделать. Сейчас я ездила на новенькой «Шевроле Тахо», приобретенной мной совсем недавно за бешеные деньги.

Начали сгущаться сумерки, темно-фиолетовое предзимнее небо висело между колоннами театра. Голые, черные ветки деревьев усыпаны были мелкими мигающими лампочками. В воздухе метались первые в этом году снежинки. Перед зданием уже красовались афиши, сулившие зрителям удивительную революционную постановку «Возвращение Дориана Грея» с участием звезды европейской сцены Дэмиэна Грина и заслуженной артистки – и прочая, и прочая – Ады Арефьевой. Собственная физиономия на афише мне не понравилась – слишком хищная, а мистер Грин вышел роскошно – вечно юный порочный ангел с безнадежно усталыми, больными глазами.

Я вбежала в здание со служебного входа. Моя героиня – герцогиня Монмаут – появлялась только во втором действии, поэтому я могла позволить себе приехать позже остальных, которые уже были в сборе. В зале над сценой уже успели укрепить огромный фотографический портрет Багринцева. Наш Мастер был изображен поэтично-задумчивым, комкающим подбородок холеной рукой. Та же фотография красовалась на всех программках, разбросанных там и тут.

Внизу под сценой сентиментальная Ксения установила корзины с цветами. Создавалось полное впечатление, что премьера должна играться сегодня, а не послезавтра.

Я прошла за кулисы, сбросила шубу и постучала в гримерную мистера Грина. Вацлав был уже в гриме Дориана Грея – чистый, наивный, оскорбительно юный фарфоровый мальчик. Он увидел меня на пороге и медленно улыбнулся.

– Что случилось? Мандраж мучает? Могу угостить тебя коньяком.

Я прошла в помещение и прикрыла за собой дверь. За зеркало тоже была засунута программка нашего спектакля – черно-белый Багринцев устало щурился на свет. Я обернулась к Вацлаву и заговорила, стараясь не выдать голосом кипевший внутри гнев:

– Вацлав, что тебе нужно от моей дочери? Я уже поднимала эту тему, но ты, кажется, меня не услышал.

– Мы, может быть, потом об этом поговорим? – спросил он. – Меня с минуты на минуту вызовут на сцену.

– Нет, сейчас, – отрезала я. – И тут не о чем говорить. Я требую – оставь ее в покое. Иначе я приму меры…

– Даже так? – вскинул брови он. – Интересно, какие же?

– Послушай, я не собираюсь мериться с тобой крутостью. Я понимаю, что ты актер с мировым именем, у тебя есть связи и возможности. Но у меня они тоже есть, и в случае, когда речь идет о моем единственном ребенке, я пойду на все…

– Ада, – он прикрыл глаза, – ты пока не слишком убедительна. Пришла угрожать, так называй вещи своими именами, а не нагнетай тумана.

– Хорошо, – кивнула я, – ты знаешь, кто отец Вероники?

– Какой-то бандит? – равнодушно бросил он. – Хочешь сказать, он разберется со мной по понятиям?

– Вацлав, ты отстал от московских реалий. Это тогда он был бандитом. А сейчас – как и все наши бывшие бандиты – он заседает в Думе. Фамилию назвать или так сойдет? Впрочем, ты ее наверняка не знаешь… Разборки не понадобятся, все решится гораздо проще, ты же понимаешь, в каком государстве, хотя бы временно, находишься. Здесь по одному звонку можно быть выдворенным из страны без права получить визу в дальнейшем…

– Я понял тебя, – кивнул он. – Хорошо, допустим, меня ты выдворишь из страны. А что ты сделаешь со своей дочерью, ммм? В ее глазах я только приобрету ореол мученика, пострадавшего за дружбу с ней. А ты и твой бандит из Думы станете для нее отвратительными тиранами, губителями ее юной жизни. Запретами никогда еще никому не удавалось ничего решить. Она сама убежит ко мне. И ты это знаешь.

Он был прав, долбаный доморощенный психолог. Я достала из сумки сигареты, закурила, нашла на подоконнике пепельницу. Мне нужно было добиться, чтобы он не виделся больше с Вероникой, любой ценой. Раз козырей в рукаве у меня не осталось, придется играть в открытую.

Я несколько секунд смотрела на бившийся в окно мелкий белый снег – за недолгое время, что я находилась в театре, на улице уже наступила зима, – затем обернулась и произнесла:

– Хорошо, будем считать, что ты меня победил. Я сдаюсь. Чего ты от меня хочешь? Ведь ты затеял все это только для того, чтобы зацепить меня, я права? Вот я здесь, перед тобой. Говори, что тебе от меня нужно?!

– А вот тут мы переходим к самому интересному, – сказал он, приближаясь ко мне. – Ада, приходило ли когда-нибудь тебе в голову, что ты была единственным человеком в моей юности, к которому я относился всерьез? Единственной девушкой, которую я не считал примитивной, недалекой куклой. Единственной из однокурсников, в чьей одаренности я нисколько не сомневался. Ты была одного со мной уровня, я понял это с первой нашей встречи и никогда уже не мог относиться к тебе равнодушно.

– Постой, – оборвала я с нервным смешком. – Ты что же это – признаешься мне в любви почти через двадцать лет?

– Что такое любовь, – я не знаю, – отрезал он. – Это слово слишком истаскано. Одни именуют им свой страх одиночества, другие – чувство собственности, третьи – похоть, четвертые – инстинкт продолжения рода. Все это не имеет ничего общего с тем, что я испытывал к тебе. Мне нравилось смотреть на тебя, нравилась твоя гордая осанка, взгляд свысока, естественная грация движений. Я любил смотреть на тебя на сцене, когда ты жила своей ролью, – в такие моменты мне казалось, будто кто-то срезает с моего сердца кожу острым ножом. Мне нравилось, как ты ловко и уверенно вела свой джип, как сбрасывала с плеч шубу, как продолжала держаться непринужденно и весело даже тогда, когда у тебя не было уже ни джипа, ни шубы, ни богатого мужа. В тебе было то настоящее, глубокое, чего не было в других.