Чтение онлайн

— Значит, все-таки я должна язык за зубами держать?

— Сама решай. — Годимир не собирался наставлять кого бы то ни было. — Боюсь только, что если при короле Доброжире ты такое… скажешь, то…

Он не договорил, махнул рукой и пошел к игреневому.

— Эй, погоди, погоди, пан Годимир! — Аделия не отставала. — Ты это о чем?

Рыцарь молча расправил повод, взял скакуна под уздцы, дернул, понуждая идти рядом.

— Погоди, пан Годимир! — Королевна шагнула за ним, остановилась, оглянулась на буланого, повернулась и побежала за своим конем. — Стой! Ты куда?

— Сумерки вскоре, — ответил рыцарь вежливо, но холодно. — Место для ночевки пора искать…

Жалея игреневого, Годимир полверсты прошагал пешком. Аделия едва поспевала следом, но вскочить на буланого почему-то не догадалась, хоть и потник ее коня оставался сухим, и ноги целыми, и не был он перепуган до полусмерти купанием в болоте.

Заговаривать со словинцем она больше не пыталась. Обиделась или хоть что-то поняла? Кто его знает?

Вот и подходящая полянка. Рухнувшее то ли от непогоды, то ли от старости двухобхватное дерево задрало вверх узловатые корни. Вокруг, построившись вдоль врастающего в землю ствола, замер молодняк — внуки и правнуки погибшего лесного исполина. Есть где от ветра спрятаться, и для костерка топливо найдется.

Рыцарь расседлал коня, развесил на нижней ветке молоденького ясеня вальтрап, седло пристроил под корнями потником вверх — пускай сушатся.

В сапогах противно хлюпало.

Годимир уселся, разулся и вылил из каждого пару кружек, не меньше, болотной жижи. Подумал… и не стал совать ноги в мокрые голенища. Пошел собирать хворост босиком, а сапоги нацепил подошвами вверх на растопыренные корни. Вблизи мертвого дерева весь сушняк оказался трухлявым, подгнившим, а значит, для костра не годился. Пришлось уходить глубже в лес.

Когда он вернулся, Аделия, бурча что-то под нос, промывала рану игреневого. Конь прижимал уши, но терпел ее неумелые пальцы.

— Дай мне, твое высочество. — Молодой человек протянул руку за баклажкой. — Эдак ты всю воду расплещешь. Давай я буду лить потихоньку…

Королевна повиновалась молча, словно простая девчонка из дворни, привыкшая выполнять распоряжения панов-рыцарей.

— Вот, видишь… Вместе всегда удобнее. — Годимир удовлетворенно оглядел очищенную от былинок и волосков рану. — Жаль, подорожника у вас в Заречье днем с огнем… Ничего, я там чистотел видел. Сейчас нарву.

— Я нарву! — воскликнула девушка. — Какой он, чистотел этот?

— Да травка… Травка она и есть. Цветы желтые, по четыре лепестка, крестиком. Если листок или стебелек там сломать, капельку сока увидишь. Рыжую… — он хотел сказать: как королевич Иржи, но постеснялся неизвестно отчего. — Рыжую, как тыква.

— Поняла! — обрадованно кивнула девушка. — У нас его желтым молочаем зовут! Не знала, что им лечить коней можно. Сейчас нарву.

Она вскочила, одернула дублет. Годимир обратил внимание, что сапоги и кожаные порты королевны мокры здорово выше колен. За голенище, скорее всего, не понабирала, но когда бьющийся в воде конь волну гонит, нелегко сухим остаться.

В ответ Аделия оценивающим взглядом прошлась по пропитанной влагой, хоть выкручивай, одежде рыцаря. Улыбнулась сочувственно:

— Ты бы, пан Годимир, просушил бы одежду, пока я за молочаем сбегаю.

Словинец поперхнулся.

— Я… это… ведь…

— Да не переживай. Я не буду подглядывать. — В глазах Аделии мелькнули лукавые искорки. — Или пан рыцарь такой стеснительный?

— Я… — Годимир откашлялся. — Я не стеснительный. Просто существуют правила приличия по отношению…

— Во-во! — подхватила девушка. — Ты мне еще про рыцарский кодекс расскажи, служение прекрасной панне и прочая, прочая, прочая… Мне не надо, чтоб ты простудился и в Ошмянах в горячке свалился. Не для того туда едем, чтоб болеть. Или забыл?

— Не забыл, — твердо отвечал рыцарь.

— Тогда сушись, — в тон ему произнесла королевна, даже каблучком притопнула. — Сушись! Я пошла.

Проследив взглядом за скользнувшей в заросли ясеневых побегов фигуркой в черном дублете, Годимир выругал себя за дурацкие препирательства. А ну как и вправду Аделия подумает, что он слишком высокого о себе мнения. Да кто ты такой, Годимир герба Косой Крест из Чечевичей, чтоб за тобой наследница престола подсматривала из кустов, как глупая кметка? Нужен ты ей больно! У нее Сыдор есть — орел, разбойник хоть куда, будущий король всего Заречья. А ты кто? Нашему забору троюродный плетень? То-то же!

Молодой человек махнул рукой и разделся. Быстро и решительно.

Сперва перевязь с мечом и кордом. Положить так, чтобы оружие было под рукой.

Кольчуга-бирнье. Как бы и вправду не заржавела. Надо будет в Ошмянах жиром смазать хотя бы чуть-чуть.

Жак. Когда-то он был светло-коричневым, а сейчас покрылся темными разводами.

Портки.

Нательная рубаха из дорогого тонкого полотна. Годимир задумчиво расправил ее, оглядел. Под мышкой треснула, левый рукав обтрепался. Сзади, примерно между лопаток буроватое пятно — похоже на кровь. Удивительно, а раны он вроде как и не чувствовал. Может, на ночевке в корчме клопа раздавил? Так когда он последний раз в корчме, и вообще под крышей ночевал? Выстирать бы, но есть подозрение, что рубаха в руках разлезется в клочья. И тогда ее только Ярошу отдать, чтоб тот в очередной раз нищего изображал.

Рыцарь развесил одежду все на тех же корнях, где уже красовались сапоги, поежился. Лето-то оно лето, а в лесу не жарко. Знобит, прямо скажем. Особенно, когда ветерок поддувает… Ну, не будем.

Во вьюке, в плотном кожаном мешке, промокшем к счастью только по швам, Годимир обнаружил свернутый плащ. Накинул его на плечи. Сразу стало легче. И в том смысле, что теплее, и в том, что голым он ходить как-то не привык. Это, говорят, в Басурмани, во дворце правителей — кажется их эмирами называют? — слуги бегают нагишом, в одних лишь обмотанных вокруг бедер полотенцах. Об этом некогда рассказывал пан Стойгнев, побывавший в тамошней столице — Харран-Солан-Шахребаде, название которой переводится на речь верующих в Господа как «обиталище солнцеподобного шаха, попирающего врагов стопой». Ну, положим, пан Стойгнев много чего рассказывал. И о том же ужасном звере мантихоре, и чудесных полосатых конях с двумя головами, и о птицах, разговаривающих человеческим голосом, и о птицах, на хвосте которых семижды по семь огромных глаз внимательно следят за врагами, а потому подобраться к ней незамеченным невозможно…

За этими размышлениями рыцарь сложил ломанный хворост «домиком», в середину напихал сухой еловой стружки, чиркнул кремнем по огниву. Огонек занялся с первого раза. Годимир по праву гордился своим умением разжигать костер — довольно необычное везенье в череде привычных неудач, преследующих его с рождения. Когда палочки занялись веселым и устойчивым пламенем, молодой человек пристроил с боков ветки потолще, потом еще и еще. Вскоре огонь вынудил его отступить на пару шагов. Зашипела, запузырилась смола, забрызгала яркими искорками. Повалил клубами пар от порток — не прожечь бы!

Годимир потянулся поправить одежду, но его остановил звонкий возглас позади:

— Ну, ты и вырядился, пан рыцарь!

Словинец дернулся за мечом, но вовремя остановился, узнав голос королевны.

Он повернулся, смущенно пожал плечами:

— Сама ж велела, твое высочество, одежду сушить.

— Велела-то я велела… — Аделия небрежно взмахнула пучком чистотела. — Но кто ж тебя просил таким чудищем обряжаться? Еще бы капюшон напялил!

— И что? — недоуменно протянул рыцарь.

— А то, пан Годимир, что мне нянька…