Заложник
Шрифт:
— Какой потрясающий загар! Вы смотритесь натуральной царицей Гавайских островов! Впервые перед моими глазами настоящее чудо! Причем, прошу заметить, живое… — последнее было сказано так проникновенно, что учительница растаяла.
А еще через десять минут они пили привезенный из Испании «самый настоящий», естественно, кофе, заваренный по рецепту, известному одному Филе. Танечка отпивала мелкими глоточками из фарфоровой чашечки и промокала Филиным носовым платком мокрые ресницы, боясь, что слезы смоют ее несмываемую тушь. Филя не мучил подробностями, но сам факт был, конечно, для женщины невероятным. Изнасиловать и задушить Светочку?! Это ж кем надо быть?! И снова — всхлипы, восклицания, сдержанные рыдания… И твердая, успокаивающая рука…
Но кофе был наконец выпит, закончились и слезы. Сыщик начал уже чем-то нравиться Танечке. Этого не объяснить, может быть, неожиданно обнаружилось некое тонкое родство душ. А может, случайное прикосновение разнополюсных человеческих индивидов спровоцировало молнию, которая, как известно, всегда вспыхивает при высоком напряжении. Физика, ничего не поделаешь…
Одним словом, уже в сумерках Танечка лежала головой на мускулистой Филиной руке и машинально ерошила кончиками усталых пальцев его русую челку. А усталых потому, что пальцам не хватало больше силы сжимать в приступах страсти это просто какое-то невозможное «железо». Танечка отдыхала и… жаловалась. На то, что директор использует их направо и налево, как рабынь, нагружая дополнительными занятиями и постоянно ругая за плохие оценки, которые они, и без того редко, но все-таки вынуждены выставлять банкирским детишкам. На учеников, которым остался последний год, а их по-прежнему ничто не интересует, кроме «бабок» и «колес». Ну да, об этом никто не смеет говорить вслух, тем более на стороне, но некоторые оболтусы даже на уроке появляются «под кайфом». А эти их машины с личными шоферами! А их разговоры на переменах чего стоят! А этот жуткий жаргон!
В приливе особой, непонятной даже самой себе, нежности Танечка открыла Филе страшную тайну, за разглашение которой ее могли попросту убить. Ну выгнать уж точно. Спонсорство — это очень серьезное дело, сегодня каждое уважающее себя учреждение готово «отдаться» богатому спонсору. Желательно, конечно, приличному, хотя и с этим случаются проблемы. Но такие вливания бывают, как правило, разовыми. А директор гимназии Иван Васильевич Харкевич, ученики зовут его Ваняткой, поставил это дело на поток. То есть заключил договоры таким образом, что родители платят за своих отпрысков — за их обучение, кормление, уход за ними и прочее — очень даже приличные суммы. Как зарплату. И разумеется, вся эта бухгалтерия является тайной за семью печатями. О ней все как бы слышали, но никто не знает точно. Поэтому и зарплаты здесь высокие, а в последнее время в основном в валюте. И премии всякие, когда нет нареканий на учителя со стороны учеников, это ж придумать такое! Вот и приходится все терпеть, любые выходки с их стороны, молчать и… так же молча плакать в одинокую подушку. Кому охота ощущать себя чуть ли не половой тряпкой, о которую каждый норовит вытереть ноги?! Нет, ну тут, возможно, небольшой перебор, но ведь, фигурально выражаясь, суть-то не меняется… Вот если б замуж выйти… за хорошего человека…
Произнесено было безотносительно, безадресно, словно бы между прочим. Но Филя немедленно расслышал зовущие издалека серебряные звуки труб, напоминающие известный марш Мендельсона.
«А чего ж ты хотел, Филипп? — немедленно одернул он сам себя. — Или забыл, что все они, выпускницы пединститутов, до двадцати пяти — жуткие романтики, влюбленные в поэзию Эдуарда Асадова, а после тридцати начинают терять уверенность в справедливости мироустройства и постепенно превращаются в мегер. Либо в полную их противоположность, пускаясь во все тяжкие… Но так было в твое время, Филя, так было еще при… точнее, до того, как… А нынешние вряд ли ведают, кто такой Асадов и с чем его едят. Другое время, другие запросы…»
— А может, стоит бросить? — осторожно посоветовал Филя. — Может, уйти в другое место?
— А где оно, это другое? Где еще мне будут такие деньги платить?
— Резонно, — согласился Филя. Потом он нежно ласкал женщину и возвращался к своей теме: — А у Светланы близкие друзья-подруги были?
Танечка называла какие-то фамилии. Филя старательно запоминал. Не вскакивать же и не бежать за блокнотом, оставшимся в пиджаке, висящем на спинке стула в другой комнате!
В середине ночи Танечка вспомнила, что хочет есть. Поскольку непрерывное напряжение забрало уже все ее силы, а до утра было еще далеко. И они временно переместились на кухню, к холодильнику, где она, жадно поедая мастерски поджаренные Филей гренки с ветчиной, вспоминала адреса некоторых своих учеников, а Филя мог теперь их записывать, не нарушая известного приличия. Короче, очередной напряженный рабочий день он себе явно обеспечивал.
И когда наконец утреннее солнце проникло сквозь дымку неплотно задернутых штор и сообщило тем самым, что всему, даже бурной страсти, необходим перерыв, Филя стал собираться. Он дал не менее тысячи разных обещаний. В том числе, естественно, не забывать, звонить, забегать, приглашать и вообще всячески поддерживать пламя вспыхнувших чувств. Последнее, как ему показалось, сильно отдавало старинным романсом, но в данный момент роли не играло, ибо произнесенное вовремя единственно уместное слово способно открыть совершенно потрясающие бездны любви. В перспективе. И он ушел, провожаемый взглядом, полным ожиданий и одновременно обещаний.
Из машины позвонил на фирму. Галочка, как верный страж, находилась на телефоне.
— Соедини-ка меня, дорогая, с Максом. Если он тоже на месте.
— Сей момент, — ответила девушка.
— Слушай меня, бродяга, — сказал Филя в ответ на чавкающее «угу»: главное компьютерное чудовище завтракало. — Пошарь по своим анналам и отыщи гимназию. Запиши адрес и номер заведения… Попробуй забраться в их бухгалтерию, что-то там не совсем чисто. То ли ученики на зарплате, то ли еще что-то. Можешь не спешить, но такую справочку я хотел бы посмотреть где-нибудь вечерком. А еще посмотри по своим справочникам некоего Кулина, Леонида Матвеевича, проживающего на Арбате, точный адрес не знаю, но домашний телефончик запиши тоже. Я тебе перезвоню минут через пятнадцать. Насыщайся, чудовище!
Макс командовал в «Глории» всеми компьютерами и был по этой части непревзойденным хакером, для которого и в самом деле не существовало недоступных целей. А еще был Макс толст, бородат, нечесан и невероятно прожорлив, вечно чем-то хрустел — то печеньем, то сухариками. И поглощал уйму кофе. А «бродягой» его звали свои по той простой причине, что он мог сутками напролет шляться в Интернете, где у него имелись и свои связи-контакты, и свои «сугубые» интересы.
Ровно через пятнадцать минут Макс выдал Филе справку на Кулина Л. М., заместителя министра энергетики. Не хило. А еще Танечка обмолвилась, что Томка в последний год прямо, что называется, на глазах превратилась в какую-то шалаву. Развязная, колючая, грубая. И тут виноват уже не переходный возраст, а нечто иное. Может, недостатки домашнего воспитания, вседозволенность. Или компания. Ну просто уличная девчонка! И ведь совсем взрослая, шестнадцать лет! А ведет себя — ну нет слов…
Филя еще, помнится, подумал, что этот вариант может оказаться не самым худшим — у них ведь что на уме, то и на языке. И опять же «уличная» — в представлении Татьяны Кирилловны — вовсе не означает на самом деле конец света. Надо же делать поправку и на менталитет классной руководительницы.
Он посмотрел на часы и подумал, что звонить девушке и приглашать ее на свидание еще рано. До начала занятий остаются считанные недели, «детишки» предпочитают «отрываться» в последний раз, чтобы потом спокойно рассесться за партами. Хотя какие парты? Кто сказал? Филя же сам видел, что за мебель завозили в эту гимназию.
Когда ночью сидели на кухне, он сказал Танечке, что, пока идет расследование, она должна молчать — для своей же пользы. И вообще, лучше, чтобы об их беседе никто не знал, пусть это будет тайной следствия. Поэтому все, что она говорит, немедленно умрет в нем, то есть абсолютно никаких ссылок. Он даже и диктофон свой, незаменимый в подобных ситуациях, с собой не взял, в машине оставил. Это чтоб она не волновалась и выказала максимум доверия. Наивная учительница конечно же оценила честный поступок сыщика Фили. Но она же, к сожалению, ничего особо ценного не открыла. А сплошные эмоции к делу не пришьешь. Значит, придется «колоть» шалаву Томку. Ее Филя почему-то выбрал первой и сразу из всех перечисленных Танечкой учеников. Почему? Может быть, по той причине, что та же Танечка сказала о некоей незримой стене, которая существует в классе между «банкирскими» — их, оказывается, и здесь так же зовут — и остальными, чьими бы детьми те ни являлись. Просто существуют как бы две группировки, не воюют, особо даже и не ссорятся, не противопоставляют себя, но и не дружат явно. И это обстоятельство очень точно выражается в том, что одна группа учеников отбыла куда-то на теплые моря, причем организованно, у них же и охрана своя, и врачи, а другая, куда входят остальные, проводит лето индивидуально. В зависимости от возможностей или желаний родителей. А бедных, между прочим, нет ни одного. Когда Танечка начала перечислять, чем занимаются папы ее учеников, Филя понял, почему она всерьез побаивается последних. Ведь «вякнут» родителям, и «училка» вылетит с таким треском, после которого ее примут разве что уборщицей районной поликлиники. И то если кто-то сердобольный за нее заступится.
Черт знает что творится, думал Филя. Уж, кажется, давно ушла в прошлое вся эта дрянь — трусливое лакейство, страх за собственный партбилет и все с ним связанное, а суть никуда не делась, слишком, видно, глубоко сидит в человеке этот ужас перед гневом начальника. Или это от безысходности? Кричи не кричи, все равно не докричишься? Наверное, так оно и есть… Тогда тем более было бы самым настоящим свинством вызывать «руководящий гнев» на голову, вероятно, очень способной, но боязливой учительницы испанского языка и — по совместительству — «классной дамы». Так не будем же и мы, сказал он сам себе, отвечать на трепетную ласку самой черной неблагодарностью…