Чтение онлайн

Парадокс заключается в том, что этот текст и принадлежит перу самого М. И. Пыляева, тогда как представленный в более ранних книгах несет на себе отпечаток долгой и любовной литературной обработки одного из тончайших стилистов второй половины XIX века. Открытие это принадлежит в полной мере Ю. Н. Александрову, привлекшему для своей работы о М. И. Пыляеве письма к последнему Н. С. Лескова, в 1909 г. опубликованные в одном из «Щукинских сборников» [4] . В этих письмах Лесков прямо упрекает Пыляева за крайнюю небрежность в изложении фактов, отсутствие композиции, повторы, наконец, за прямое нарушение грамматики и синтаксиса, когда «есть места по недосмотру совсем непонятные: является сказуемое, а подлежащее, вероятно, только подумано, а не написано» [5] . Правда, судя по датам (1888 г.), объему текста, о котором идет речь (38 листов), и сюжетам (напр. о юродивом Корейше) эти замечания относились к тексту не «Замечательных чудаков и оригиналов», как то предположил Ю. Александров, а, вероятнее всего, «Старой Москвы», именно тогда предполагавшейся к изданию (книга разрешена цензурой 31. 10. 1890 г., вышла в свет в 1891 г.), но тут важно другое.

Из этих писем можно понять, что, принимая самое деятельное участие в подготовке рукописи вплоть до приглашения стенографисток для работы с автором, Лесков исправлял не только композицию и структуру книги, но и самый пыляевский текст подвергал беспощадной стилистической редактуре. Отсюда, как можно думать, и проистекает известное совершенство языка, столь отчетливо выступающее в первых книгах М. И. Пыляева, но почти полностью отсутствующее в «Замечательных чудаках и оригиналах». И это легко объяснить: к тому времени, когда рукопись последней книги была собрана, Н. С. Лесков уже умер, а сам автор был не в состоянии выполнить ту литературную работу, которую по дружеской приязни брал на себя покойный писатель.

Вот почему, приступая к подготовке настоящего издания, публикаторы, первоначально полагавшие возможным ограничить свою задачу расшифровкой только некоторых упоминаемых автором персонажей, снабдив их краткими сведениями биографического характера и портретами, вскоре пришли к необходимости отойти от точного воспроизведения текста суворинского издания 1898 г., и, не останавливаясь на исправлении одних только типографских погрешностей, провести необходимую синтаксическую редактуру текста там, где без этого нельзя было обойтись, если первоначальный текст нес в себе возможность двойственного толкования или прямо затемнял смысл.

Обычно подобное текстологическое редактирование опирается на корректуры предшествующего издания, авторский оригинал или хотя бы на черновые материалы, которыми пользовался автор. В данном случае ни то, ни другое, ни третье использовать было нельзя потому, что до сих остаётся неизвестна судьба библиотеки и творческого архива М. И. Пыляева [6] . Единственные документы, связанные со смертью М. И. Пыляева и ныне хранящиеся в РГАЛИ, не помогают решить загадку, поскольку датированы 1903-1907 гг. и касаются наследования его авторских прав, перешедших сначала к сестре писателя, вдове коллежского советника Елене Ивановне Пацевич, рожд. Пыляевой, затем к её опекуну, штабс-капитану Анатолию Федоровичу Адойе, а после его смерти - к его вдове, Надежде Федоровне Адойе, которая собиралась их продать [7] .

Возможно, специально предпринятые поиски Пыляевского архива в государственных хранилищах когда-нибудь и увенчаются успехом, но сейчас мне о нем ничего не известно.

Таким образом, в основу настоящего издания положен текст книги М. И. Пыляева 1898 г., переданный в соответствии с современной орфографией и пунктуацией. В квадратных [] скобках дается наиболее вероятная расшифровка сокращенного автором имени, а в постраничных примечаниях - полное имя и годы жизни данного персонажа с указанием его титула, звания или чина, а также, если этого требует контекст, сведения о его (или её) супруге. В подзаголовок каждой главы выведено её содержание, как то было принято в остальных книгах Пыляева и частично прослеживается в настоящей книге (главы 1, 20-23, 25-26 первого издания). Кроме того, книга снабжена общим указателем имен, упоминаемых в тексте и в примечаниях, а также указателем источника, откуда был взят иконографический материал для иллюстраций, приготовленный И. Е. Домбровским.

К сожалению, часть скрытых имен так и осталась не расшифрованной, в первую очередь по причине малой известности их владельцев, не вошедших в словари и энциклопедии, а потому требующих в каждом случае специальных разысканий. И все же сделанные в этом направлении шаги позволяют надеяться, что новое издание книги М. И. Пыляева будет способствовать возбуждению интереса читателей к нашему прошлому и позволит лицам, занимающимся изысканиями в области российской истории XVIII-XIX вв., продолжить работу по дальнейшему раскрытию и уточнению имен пыляевских персонажей.

 Андрей Никитин

В обыкновенной жизни чудак есть человек, отличающийся не характером, не нравом, не понятиями, а странностью своих личных привычек, образа жизни, прихотями, наружным видом и проч. Он одевается, он ест и пьет, он ходит не так как другие; он не характер, а исключение. Замечательно, что в простом сословии, близком к природе, редко встречаются чудаки. Там все растут, воспитываются, чувствуют, мыслят и действуют, как внушила им природа или пример других; но с образованием начинаются причуды, и чем оно выше у народа, тем чаще и разнообразнее являются чудаки.

В старину, даже не более пятидесяти лет тому назад, было гораздо более людей странных, с резкими особенностями, оригиналов и чудаков всякого рода, чем теперь. Такое явление понятно: причудливость есть следствие произвольности в жизни, и чем более произвольность господствует в нестройном ещё обществе, тем более она порождает личных аномалий.

В двадцатых годах текущего столетия весь интеллигентный мир в Петербурге и Москве был в дружественных сношениях с симпатичным гвардейским офицером-измайловцем П. В. Н[ащокины]м. Своеобразный ум последнего, его талантливая широкая натура и превосходное сердце высоко ценились всеми тогдашними нашими писателями; как Пушкин, так и Гоголь были его друзьями. Нащокин воспитывался вместе с Пушкиным в Царскосельском лицее [8] . 

Несмотря на то, что Н[ащоки]н прожил на своем веку не одну тысячу душ и спустил на разные затеи целый ряд наследств, Пушкин высоко ценил его житейскую опытность и любил следовать его советам. По его рассказу он написал «Дубровского», которого Н[ащоки]н видел сам в остроге одного белорусского города: герой повести, небогатый дворянин, был доведен до нищеты богатым своим соседом. По просьбе Пушкина Н[ащоки]н написал несколько очерков своего детства и рассказов о своих предках. Н[ащоки]н не раз выручал в трудные минуты поэта. Существует предание, что после смерти Пушкина Н[ащоки]н с Вяземским и ещё с кем-то разделили последние деньги, нашедшиеся у того в бумажнике, с клятвою их хранить навсегда, в знак памяти. Это были три двадцатипятирублевки, на которых они написали год, день, число и час его смерти. Интересно, уцелели ли эти бумажки? Н[ащоки]ну Гоголь посвятил несколько лучших глав во второй части своих «Мёртвых душ». Известный петербургский откупщик, миллионер Бенардаки, близкий к Гоголю, предлагал Н[ащоки]ну, когда его дела приняли тугой оборот, принять у него место воспитателя его детей.

Н[ащоки]н был человек очень добрый. Он прожил на своем веку несколько состояний, но судьба почти до последней минуты баловала его. Случалось, что у него в доме не было копейки и он топил камин мебелью, - и вдруг новое богатое наследство валилось ему с неба. Н[ащоки]н, избалованный богатой матерью, почти с юношеских лет предался свободной и совершенно независимой жизни. Живя на всем готовом в доме родительницы, он нанимал бельэтаж одного большого барского дома на Фонтанке для своих друзей. Сюда он приезжал ночевать с ночных игр и кутежей, и сюда же каждый из знакомых его мог явиться на ночлег, не только один или сам-друг, но мог приводить и приятелей, вовсе не знакомых хозяину, и одиноких, и попарно. Многочисленная прислуга, под управлением карлика «Карлы-головастика», обязана была для всех раскладывать по полу матрацы со всеми принадлежностями приличной постели, парным - в маленьких кабинетах, а холостякам - в больших комнатах, вповалку на полу. Сам хозяин, являясь ночью, спрашивал только, много ли ночлежников. Утром все обязаны были явиться к кофе и чаю. Случалось, что в торжественные дни рождения его гвардейская молодежь с красотками, после великолепного завтрака или обеда, сажали в четырехместную карету, запряженную четверкой лошадей, его карлика-дворецкого с кучей разряженных девиц, а сами, сняв мундиры, в одних рейтузах и рубашках, засев на место кучера и форейтора и став на запятках, вместо лакеев, летели во всю конскую прыть по Невскому проспекту, по Морской и по всем лучшим улицам! Конечно, все это могло совершаться в начале 20-х годов, а в 30-х об этом времени вспоминали только с сожалением.

Так в период буйной и безумной молодости Н[ащоки]на деньги были ему нипочем: он удивлял многих обстановкою своей холостой квартиры и своими рысаками и экипажами, выписанными прямо из Вены, и своими вечерами, на которых собирались все как русские, так и французские актёры. Умный и образованный человек со вкусом, он бросал деньги, покровительствуя художникам и артистам; он любил жить и давал жить другим. Залы у него были полны произведениями начинающих художников. Одних собственных его портретов было более сотни, он их раздаривал знакомым, как теперь дарят фотографические карточки. Все его кучера, собаки, лошади были тоже перерисованы молодыми художниками. Он покупал все, что попадалось ему на глаза: фарфор, бронзу, бриллианты и бирюзу, которую считал за амулет. В особенности дорого ему обходились бенефисные подарки актрисам. Причудам его не было конца, так что однажды за маленький восковой огарок, пред которым Асенкова [9] учила свою лучшую роль, он заплатил её горничной шальную цену и обделал в золотой футляр, который вскоре и подарил кому-то из знакомых. Н[ащоки]н одно время был страстно влюблен в эту актрису и, чтобы вылечиться от безумной страсти, придумал следующую хитрую штуку. Он нарядился в женский наряд и прожил у артистки в качестве горничной более месяца. Это обстоятельство и послужило Пушкину сюжетом к его «Домику в Коломне». Щедрость Н[ащоки]на к артистам доходила до того, что известному Вьетану он подарил скрипку, с которою знаменитый артист объехал всю Европу. Подобные дорогие причуды, да вдобавок карточная игра, в которой он являлся, впрочем, не игроком, алчущим выигрыша, а страстным любителем сильных ощущений, в 30-х годах сильно порасстроили его состояние, тем более, что он обзавелся цыганкой, известной в то время в Москве красавицей Ольгой Андреевной, дочерью Стеши, прозванной «Каталани» [10] . В то время любовь к цыганке была самая разорительная, песни чернооких красавиц разнеживали и одуревали всех кутящих богачей. На вечерах гитара такой цыганки наполнялась по нескольку раз золотом и ассигнациями, и много раз была опоражниваема и потом снова наполнялась. Эти приношения носили название «угольковых» и многим опустошали карманы. Н[ащоки]н для цыганки держал экипажи с парой «вяток» и «шведок»; за нее он дал крупный выкуп хору. У нее собиралось самое разнообразное общество: цыгане, франты, актёры, литераторы, купцы; сюда заезжал и Пушкин слушать цыганские песни. Постоянным гостем её был и известный князь Гагарин, тоже чудак большой руки, прозванный за свою худобу «Адамовой головой» [11] . Он был бретер и храбрец, выигравший в 1812 году у офицеров пари, что доставит Наполеону два фунта чая. И доставил, но только по благосклонности императора благополучно возвратился в русский лагерь. У Н[ащоки]на от цыганки был сын, дворняшка, ненавидевший комнаты. Находя в мальчике сходство с квартальным надзирателем их квартала, он велел портному сшить на мальчика полный мундир квартального того времени, заказав и треугольную шляпу, и оправдывался в этой проделке, говоря: «Ведь наряжают же детей гусарами, черкесами, казаками, почему же мне не нарядить его квартальным, когда я так уважаю полицию!» Однажды у цыганки Н[ащоки]н проиграл все, что у него было - часы, столовое серебро, наконец, карету с лошадьми и даже Оленькины сани с парой «вяток». Выигравший, захватив серебро, вещи и в выигрышной карете ещё темным утром поехал домой, приказав сани с «вятками» отправить за ним. Н[ащоки]н добродушно посмеивался над подобной аккуратностью игрока. Цыганка, узнав утром об исчезновении «вяток», нисколько не огорчилась: она привыкла или знала, что все скоро возвратится к ней, и, действительно, скоро зажила прежнею роскошною жизнью. Любовь Н[ащоки]на к цыганке послужила Куликову [12] сюжетом для его водевиля «Цыганка». Н[ащоки]н сам рассказывал, что, сидя в театре, он видел на сцене себя и свою сожительницу. От этой цыганки он освободился тем, что, оставив ей весь свой дом в Москве вместе с хорошей суммой денег в шкатулке, сам тайком уехал в подмосковную к приятелю, где перевенчался на своей однофамилице [13] и поселился на некоторое время в Туле.