Чтение онлайн

В темном углу прачечной, под одной из ванн полицейские нашли узел окровавленного тряпья, которое при ближайшем рассмотрении оказалось вне всякого сомнения одежкой младенца. Затем обнаружили и другие похожие лоскуты — ими затыкали щели там, где были разбиты стекла.

— Должно быть, это Хесуса Марии, — говорила верная Элена. — Сеньора вернется через день-другой и сама вам скажет.

Полиция только ухмылялась. Приехал хефе,осмотрел прачечную.

— А она не дура, — с восхищением промолвил он. — Все здесь делала, а те… — он ткнул рукой в сторону сада, — …довершали остальное.

Мало-помалу все истории, ходившие по округе, слились в единую массу свидетельств: сомнений в виновности доньи Фаустины больше не оставалось, а вот отыскать ее — дело совершенно другое. Некоторое время газеты только об этом и писали. По целым страницам расползались негодующие статьи, и везде требование было одним, читатели должны быть бдительны и найти этих двух чудовищных женщин. Но оказалось, что ни одного их портрета нигде нет.

Донья Фаустина видела газеты, читала статьи и пожимала плечами.

— Все это случилось очень давно, — говорила она. — Сейчас это уже не важно. А если и важно, то им меня все равно не поймать. У меня для этого слишком много силы.

Газеты вскоре стали писать о других вещах.

Тихо прошли пятнадцать лет. Хесусу Марии, который для своих лет был необычайно сообразителен и силен, предложили должность прислуги в доме начальника полиции. Тот приглядывал за мальчиком и его матерью несколько лет, и паренек ему нравился. Для доньи Фаустины настал час торжества.

— Я знаю, что ты станешь великим человеком, — сказала она Хесусу Марии, — и никогда не принесешь нам бесчестья.

Однако именно бесчестье, он, в конечном итоге, принес, и донья Фаустина была безутешна.

Через три года прислуживать ему наскучило, и он пошел в армию, взяв рекомендательное письмо своего хозяина его близкому другу — некоему полковнику, который проследил, чтобы в казармах к Хесусу Марии относились учтиво. У него все шло хорошо: его постоянно повышали в чинах, поэтому к двадцати пяти годам он уже сам стал полковником. Следует отметить, что звание полковника в мексиканской армии — не такое уж большое достижение и не обязательно свидетельство исключительных заслуг. Как бы там ни было, мало сомнений в том, что военная карьера Хесуса Марии развивалась бы по нарастающей, не окажись он в Закатекасе в то время, когда Фермин Фигейроа и его банда совершали набеги на окрестные деревни. Начальство оказало ему еще одну любезность: его поставили во главе карательной экспедиции против Фигейроа. Хесус Мария все же был небесталанен, поскольку на третий же день ему удалось захватить вожака бандитов в плен вместе с тридцатью шестью его людьми.

Никто толком не знает, что произошло в горной деревушке, где банду поймали, кроме того, что Фигейроа и его головорезов связали и бросили в загон для овец перед тем, как расстрелять, и когда несколько часов спустя капрал и шесть солдат прибыли на место, чтобы привести казнь в исполнение, загон был пуст. Утверждали даже — после того, как Хесуса Марию лишили звания, — что один пастух видел, как он вошел в загон средь бела дня, когда все спали в полуденной жаре, распутал веревки, которыми был связан Фигейроа, а потом отдал ему свой нож, после чего повернулся и ушел. Рассказу пастуха поверили немногие: полковники так не поступают. Но все равно мнение было единым: непростительная беспечность, он целиком и полностью виновен в том, что тридцать семь бандитов живы, сбежали и продолжают свои бесчинства.

Вернувшись вечером в столичные казармы, Хесус Мария стоял один в уборной и рассматривал себя в засиженном мухами зеркале. Он начал медленно улыбаться, наблюдая за движениями лицевых мускулов. «Нет», — произнес он и попробовал еще раз. Он раскрыл глаза пошире и улыбнулся изо всех сил. Лицо того человека выглядело примерно так же; точно уловить его выражение никогда бы не удалось, но он будет пытаться снова и снова: ведь вспоминая то мгновение, он был счастлив — единственный раз, когда он точно знал, каково это — иметь силу.

(1949)

Средь бела дня, полеживая на циновке, Али чихнул. Курица дремавшая рядом, заквохтала, выскочила из комнаты на кружок голой пыльной земли под смоковницей и устроилась гам. Али какое-то время прислушивался к далекому прерывистому грому в горах к югу от города; затем, решив, что до темноты уснуть не удастся, поднялся.

За тростниковой перегородкой его брат разговаривал с Эль-Мехди, одним из кучеров, привозивших в экипажах людей из города. С террасы кафе можно было окинуть взглядом измученную красную землю со старыми оливами, протянувшуюся до темных пещер сразу под городскими стенами.

Большинство приезжих считали, что на это стоит посмотреть. Люди нанимали в городе старинный экипаж, затем их везли вверх по петляющей дороге, которая целый день пеклась под солнцем: до кафе было меньше часа. Там они садились под шпалерой в тени лоз и пили чай или пиво. Возница поил лошадей, и еще до сумерек все отправлялись обратно.

По воскресеньям экипажей и машин было много; весь день кафе не пустело. Брат. Али, владевший кафе и следивший за счетами и выручкой, утверждал, что в воскресенье больше прибыли, чем за всю неделю. Али в этом сомневался — но не из-за того, что утверждение было неправдоподобным, а просто потому, что так говорил его брат. Имелось одно бесспорное обстоятельство: брат был старше, потому и унаследовал кафе от отца. Перед лицом такой сокрушительной несправедливости ничего не поделаешь. Да и то, что говорил брат, Али не интересовало. Брат был вроде погоды: за ней наблюдаешь и страдаешь от ее капризов. Так предначертано, но это не значит, что ничего не изменится.

Али прислонился к циновке на стене и потянулся. Брат с Эль-Мехди пили пиво; он догадался по тому, как замирали их голоса, если с улицы доносился какой-то звук. Они хотели быстро спрятать стаканы, если кто-нибудь подойдет к двери, вот за беседой и прислушивались. Эта ребячливая таинственность была ему противна; он плюнул на пол себе под ноги и стал размазывать белый плевок большим пальцем.

Гром прокатился по южным горам — не сильнее, но дольше прежнего. Для дождя в это время года рановато, но могло и хлынуть. Али взял кувшин с водой и напился. Потом какое-то время сидел неподвижно, не отрывая глаз от портрета султана, висевшего в рамке на стене напротив.

Вновь послышался гром — опять навряд ли громче, но несомненно ближе, раскаты звучали доверительнее. Гром был похож на человека, который пытается приблизиться украдкой. На террасе послышались хлопки, мужской голос крикнул: «Garcon!»Браг вышел, и Али услыхал, как Эль-Мехди поспешно допил пиво и последовал за ним. Тут женский голос заметил, что собирается дождь. Затем Эль-Мехди закричал «ииии!» своим лошадям, и экипаж заскрипел, двинувшись по дороге.

Посетители ушли, а брат остался снаружи. Али тихонько подошел к двери и увидел: тот стоит возле парапета, заложив руки за спит; и смотрит на город. В другом конце террасы на корточках сидел мальчик, который мыл стаканы и подметал пол. Глаза его были закрыты. Из города внизу не доносилось ни звука. Время от времени с холма позади взлетала птица и камнем падала на равнину. Небо было темным. Брат обернулся и увидел Али в дверях.

— Ты спал?

— Да.

— Дождь собирается.

— Иншалла.

— Слушай. — Рука брата поднялась, и он склонил голову набок. Еле слышный звук долетел из города: голоса бегущих по улицам малышей, поющих песню для Сиди Бу-Хта, песню, которую всегда пели перед самым дождем.

— Да.

Сейчас гром доносился из-за ближних гор. Брат подошел к двери, и Али отступил в сторону, чтобы дать ему пройти.

— Закрываемся, — сказал брат. Он позвал мальчика, и тот начал заносить стулья и столы в комнату, где хранилась мебель. Али и его брат сели на матрас и дружно зевнули. Покончив с работой, мальчик закрыл дверь, грохнул засовом, прошел в переднюю половин) комнаты и начал раздувать ручными мехами огонь.