Чтение онлайн

– К сожалению, тетя Бруна, экономика Темарина в упадке, и это касается не только вас. Вся королевская семья будет сокращать расходы, а мы с Леопольдом сильнее, чем кто-либо. Я надеюсь, что это лишь временная мера, пока Темарин не встанет на ноги, но это необходимо.

Сжав челюсти, Бруна качает головой.

– Это… незаконно, – отрезает она.

Софронии приходится закусить губу, чтобы не рассмеяться: это наверняка еще больше расстроит герцогиню.

– Уверяю вас, что это не так. Нам всем придется принести жертвы, тетя Бруна. Вам нужна помощь в просмотре ваших домовых книг, чтобы скорректировать траты? – спрашивает она – Конечно да, – огрызается герцогиня Бруна, хотя Софрония с облегчением видит, что ее лицо вернулось к более естественному оттенку. – Знаешь, ты отняла мою единственную горничную с разборчивым почерком.

Софрония хмурится, уверенная, что, должно быть, неправильно поняла.

– Виоли?

– Все остальные пишут, как курица лапой. Почему у бессемианской простолюдинки темаринское письмо лучше, чем у тех, кто здесь родился и вырос?

Бруна, кажется, говорит больше сама с собой, чем с Софронией, но девушка обдумывает этот вопрос. Действительно, как? Особенно учитывая, что Виоли сказала ей, будто не умеет читать.

От входа во дворец до городских ворот экипаж сопровождают гвардейцы. Софрония насчитывает по крайней мере двадцать человек. По другую сторону от ворот стоит трибуна. Они едут в двух экипажах: первый везет Софронию и Леопольда, второй – Евгению, Гидеона и Рида.

Шум толпы достигает их еще до того, как карета останавливается у ворот.

– Готов? – спрашивает Софрония Леопольда.

Он колеблется и слегка отодвигает шторы, чтобы увидеть, что их ждет.

– Я никогда не выступал перед таким большим количеством людей.

– У тебя все получится. Все любят хорошие новости.

Он кивает и снова поворачивается к ней.

– Поцелуй на удачу? – говорит он с усмешкой.

Софрония смеется и наклоняется, чтобы быстро поцеловать его в губы, пытаясь не обращать внимания на слова Евгении, эхом отдающиеся в ее голове: «Посмотрим, как быстро он устанет от тебя, стоит тебе раздвинуть ноги». Она заставляет себя улыбнуться.

– Давай не будем заставлять их ждать.

Он стучит костяшками пальцев по окну, и гвардеец открывает дверь, помогая им выйти из экипажа на яркое полуденное солнце. Софрония берет протянутую руку Леопольда, и они направляются к высоким воротам, ведущим в Кавелле. Сквозь золотые завитушки Софрония видит собравшуюся толпу людей. Леопольд был прав: их здесь больше, чем она может сосчитать.

Стена стражников ведет их через ворота на трибуну, и Софрония в последний раз успокаивающе гладит руку Леопольда, а затем отпускает ее и отступает, чтобы встать рядом с его матерью и братьями. Шум толпы оглушает, но она не может сказать, приветствия это или проклятия. Возможно, и то, и другое. Но когда Леопольд прочищает горло и поднимает руку, толпа замолкает.

На долгое время он замирает, глядя в толпу. Хотя она не видит его лица, Софрония замечает напряжение в его плечах, то, как они приподнимаются. Кажется, он не дышит.

– Добрый день, славные люди Кавелле, – говорит он, прежде чем снова прочистить горло. – Я знаю, что Темарин переживает трудные времена, и особенно это заметно здесь, в столице. Но, как ваш король, я сделаю все, что в моих силах, чтобы мы смогли пройти через это.

– Бред собачий! – кричит мужчина из толпы. Софрония быстро находит его взглядом. Как и гвардейцы, уже пробирающиеся сквозь толпу. Когда один из них грубо хватает мужчину за плечо, Леопольд снова поднимает руку.

– Отпустите его, пожалуйста, – приказывает он, и после секунды замешательства гвардеец выполняет то, что ему сказали. Даже мужчина выглядит сбитым с толку.

– Я был… С тех пор, как взошел на престол, я относился к своим обязанностям недостаточно серьезно. И не могу винить вас за то, что вы мне не верите, но уверяю, что говорю серьезно. Начиная со следующего месяца ваши налоги сократятся вдвое.

После его слов слышится шепот, волна тихих голосов, которые гудят все громче, пока почти полностью не заглушают Леопольда.

– Мы также создадим систему распределения еды, с помощью которой нуждающиеся смогут бесплатно получать пайки.

Ропот толпы становится еще громче. Софрония оглядывает ее, пытаясь понять, довольны люди или нет, и ее взгляд упирается в знакомое лицо. Там, рядом с толпой, стоит Виоли. В этом нет ничего удивительного – есть и другие дворцовые слуги, которых она смутно узнает. Они пришли услышать новости, которые затрагивают их не меньше, чем кого-либо другого. Но удивительно то, что Виоли не одна. За ее левым плечом стоит юноша лет восемнадцати и шепчет ей на ухо что-то, что, кажется, раздражает ее. Она хмурится и что-то отвечает – кажется, думает Софрония, что-то не слишком вежливое. Возможно, это любовная ссора. Еще один секрет, который хранит Виоли.

Софрония обращает внимание на лицо юноши: острые скулы и темно-карие глаза, черные волосы, которые пора подстричь, позолоченная солнцем кожа, светлый шрам на левой щеке. Виоли ловит ее взгляд и краснеет, а затем улыбается ей. Софрония заставляет себя ответить на ее улыбку, а затем снова поворачивается к Леопольду.

– Темарин и раньше сталкивался с трудными временами, и мы всегда проходили через них, становясь еще сильнее и сплоченнее.

Раздаются аплодисменты – некоторые даже кажутся искренними, но этого недостаточно, чтобы скрыть насмешки. И недостаточно, чтобы скрыть голос женщины, пробивающейся сквозь толпу и изо всех сил кричащей «Лжец!». Она небольшого роста, с жесткими, зачесанными назад и отчасти прикрытыми пыльным голубым платком седыми волосами. Ее морщинистое лицо от крика стало ярко-красным, но глаза сосредоточены на Леопольде.

Находящиеся среди толпы гвардейцы начинают двигаться к ней, но Леопольд снова поднимает руку, чтобы остановить их, позволяя ей выйти на трибуну.

– Сколько людей доживет до этого момента, Ваше Величество? – спрашивает она насмешливым голосом. – Сколько наших сыновей было убито за то, что они грабили, чтобы выжить, пока вы грабили нас, чтобы наполнить свою казну? Сколько родителей умерли с голода, чтобы накормить своих детей? Моя собственная дочь умерла во время родов, потому что не могла позволить себе платить за врача после того, как ваши люди забрали ее последний пенни. У скольких еще людей есть истории, подобные ее?

Люди стоят достаточно близко, чтобы было слышно – они согласны, и Софрония задается вопросом, сколько из них из-за наивности Леопольда потеряли тех, кого любили. Одно дело – смотреть на цену, написанную чернилами на бумаге, и совсем другое – увидеть ее отражение в глазах стольких людей.

Леопольд, должно быть, тоже это чувствует, потому что ничего не отвечает женщине. Софрония и сама не знает, что ей думать, но прежде чем осознает, что делает, она подходит к Леопольду и кладет руку ему на плечо.

– Нам жаль слышать о ваших потерях, обо всех ваших потерях, – говорит она, удивленная тем, насколько ясным и ровным звучит ее голос. – Король Леопольд и я сделаем все от нас зависящее, чтобы…

Прежде чем она успевает закончить, кто-то из толпы бросает камень – маленький, размером с толстую виноградину, – и тот ударяет ее по щеке. Это приводит ее в недоумение, но, когда она поднимает пальцы к лицу, они нащупывают кровь.

– Софи! – восклицает Леопольд, увлекая ее за собой, когда к первым камням присоединяются новые.