Чтение онлайн

В другой раз среди чистой степи показалась стая воронов: Мазо подумал было — вещуны сопровождают орла.

— То тарпаны, — равнодушно пояснил Василь.

Стая приближалась. И внезапно, наполовину высунувшись из высокой тырсы, на них с подозрительностью уставился свирепый дикий конь. Невеликий ростом, с длинной шерстью мышиного цвета и черной гривой жеребец рыл землю копытом, глаза его полыхали огнем,

Мазо знал, такие самцы — большеголовые, плотные и крепкие — легко уводили кобыл из усадеб, даже если люди были рядом. Если даже вожделенная добыча шла в упряжи, тарпаны — самцы в дикой ярости ломали возы, рвали сбрую и уводили — таки кобылу. Эти свирепые кони ходили по Полю тысячеголовыми табунами.

Приручить их было невозможно, в неволе они гибли.

В первые дни после возвращения Мазо ходил, словно у щиколоток, незримые, его на каждом шаге приподнимали над землей волшебные крылышки Гермеса.

Мазо то мурлыкал под нос веселые итальянские песенки, то внезапно принимался распевать во все горло. Василь не спрашивал, что с ним, понимал: красавицу, как Семенова дочка, не в каждом увидишь дворце. По утрам на охоте, выйдя из шалаша — навеса, парнишка сладостно, всем телом потягивался и вопил навстречу встающему солнцу каждый раз одно и то же слово.

«Аморе!» — опил счастливый Мазо в открытое поле.

«Аморе!» — подбрасывал он крик души к степному ветру, несущемуся в эту пору к верховьям Днепра.

Но вот уже с неделю стал скучать. В этот день он тоже, на диво молчаливый, лежал на корме челна, наблюдая за глупой рыбьей возней. Василь с усмешкой взглянул на Мазо; юноша, однако, ответил хмурым взором: на мякине его — де не провести!

— Когда поедем? — спросил он Василя.

— Лозу—то уже припас? — осведомился наймит.

Мазо кивнул и вновь уставился в прозрачную глубину лимана.

Хорошо жилось до сих пор ему, Мазо Сенарега.

Над жизнью задумываться не приходилось. Теперь от этого никуда не сбежишь, надо обдумывать житье. Все торопило с решением Мазо, требовало ответа, — люди, события, сама жизнь.

Младший среди господ Леричей часто вспоминал родной город: высокие узкие альберго — цепляющиеся за тучи дома самых богатых и многочисленных генуэзских кассат всех этих Адорно, Фиески, Фрегозо, Дориа, Каффара, Спинола, Вольта. Толчея на улицах вокруг лавок, качающиеся в гавани мачты сотен кораблей. Многоцветная сказка витражей в соборе, к которым, вознося восторг тысяч верующих душ, взлетал торжественный хор праздничных ораторий и месс. И самое страшное, самое жгучее из оставшегося в памяти: трескучее, взметающееся выше крыш пламя костра, на котором, умирая, корчился еще. живой человек Все это было в прошлом, незабываемое, но отошедшее. Но Мазо помнил, что он сын славной Генуи, гордился этим. Гордился многими земляками, прославленными молвою мира, и еще безвестными, лучшими в мире моряками и корабелами. Цари и короли всего мира недаром великими посулами и честью приманивали его земляков — строить и оснащать флоты, обучать матросов, и патронов, водить по морям суда и целые армады, очищать воды от пиратов. Он гордился этими возлюбленными моря, смелыми рыцарями, чьим ложем была палуба талей, а местом упокоения — синие морские пучины. Все они не брезговали торговлей; но все были все — таки, более воинами, пиратами, создателями портуланов, мостовщиками великих водных путей.

Но Мазо знал также, за что генуэзцев не любили во всем мире, и более всего — в Италии. Его земляки недаром слыли кровопийцами — скупцами, грабителями и бессовестными ростовщиками. Великий Данте называл генуэзцев чужаками среди прочих итальянских общин. Петрарка остерегал: не просите у этих помощи. И были правы. Мазо знал это, хотя в Геную и не ездил давно.

Было много разных путей по жизни и для истинного генуэзца, выбор старших братьев — тому пример. Каждый из братьев, не жалея красноречия и сил, расхваливал перед Мазо избранную им дорогу, перетягивая в свою веру, внушая презрение к людям этих мест, которых звали одних — даками, других — скифами, но всех — рабами. Братьями владела уверенность в том, что обитающие в этих местах люди — дикари. Старшим братьям были смешны их речь и платье, обычаи и нравы, а вера представлялась несомненной схизмой и ересью. Для них, как тысячу лет назад — для сынов гордого Рима, здешние люди были варварами, и звали они их так же, как некогда патриции — квириты: валахов — даками, россиян — скифами, турок — сарацинами.

Мазо многое уже понял, не в пример старшим. Он знал уже, что странное для фрязина платье здешнего человека для него самого привычно и иным не мыслится; что европейские их одежда и речь для здешнего так же странны и смешны, и не смеется он над ними лишь из врожденного благородства. А уж силы, душевной силы этим людям было не занимать. Хватило бы ее Мазо, чтобы навсегда остаться среди них, в Поле жить, злого татарина воевать? Чем степи хуже моря? Чем воля да сеча в Поле хуже сидения в Леричах, среди глухих стен?

Кто сказал, — очнулся вдруг юный фрязин, — эти слова? И вспомнил: Оксана. Она заронила их в душу на зимовнике своего отца!

— Не слышишь! — дошел до юноши нетерпеливый голос Бердыша, — Тяни сеть — снимаемся! — Загородясь ладонью от солнца, Василь высматривал что — то вдали, со стороны моря.

Мазо сноровисто выполнил приказ работника, за стенами замка немедля становившегося для него атаманом и воеводой, выбрал еще не наполнившийся невод, не спрашивая, что стряслось. Бердыш, наверно, приметил чужой корабль или харцызские челноки. Но москвитин, противу ожидания, направил лодку в ту самую сторону, куда глядел.

— Ставь кочетки[44]! Греби! — поторопил он замешкавшегося юнца.

Налегая на весла, рыбаки молча пересекли Великий лиман. Вскоре впереди проступила золотистая, отрезавшая его от моря полоса бесконечной косы, на которой все яснее проступало темное пятно. Василь и Мазо подвели ближе челн, выскочили на песок. И увидели тело человека, крепко вцепившегося в длинное галейное весло. Бедняга был недвижим и, казалось, без дыхания. Но Бердыш, едва наклонясь над незнакомцем, увидел, что человек жив.

Разжав руки, упрямо державшие весло спасения, рыбаки осторожно перенесли чужака в свою лодку. Черты незнакомца, на вид не старше тридцати лет, были тонкими, но платье — простым и грубым, впору любому гребцу. Незнакомца с бережением положили на банку; Василь нагнулся уже, чтобы достать заветный бурдюк когда раздался громкий возглас его юного товарища:

— Гляди! Царский знак!

— Тебе бы все цари да князья, — ворчливо сказал москвитин, разглядывая голое плечо чужака. — Царский знак! Простой шрам или, того хуже, рабье тавро. — Но, присмотревшись, добавил: — Смотри, ни слова об этом в замке! Ни на духу, ни на пытке, — полушутя упредил юношу многое повидавший Василь Бердыш и закрыл парусиновой жесткой рубахой подозрительное пятно на теле гребца.

К Леричам добрались уже на закате. Когда его снова подняли, чтобы снести на берег, незнакомец приоткрыл глаза и произнес несколько слов на неизвестном юноше языке.

— На турском глаголет, — понял моеквитин. — Кончаются, видно, Мазо, на нашем море фряжские времена коль и утопленники на сем наречии говорить почали!

21

С вершины башни, обращенной к лиману, Тудор Боур видел цепочку далеких челнов. То плыли за солью на южные прогнойные озера те самые днепровские вольные люди, о которых рассказывал недавно Шайтан — мурза. Сотник не говорил тогда татарину, что тоже встречался с ними. И не только в Четатя — Албэ, куда русины приезжали с товарами. Была сеча в Диком поле, за Днестром; когда преследуемый Тудором чамбул завел молдавских воинов в засаду. Семеро белгородских конников тогда полегло под стрелами, и пали бы, наверно, две дюжины оставшихся, не подоспей к ним нежданная подмога. Налетели на татар внезапно в тот час неведомые бритоголовые ратники с вьющимися по ветру чубами и порубили, и рассеяли чамбул по степи, словно полову после молотьбы. Тех лихих всадников привел могучий молодец, отмеченный некогда вражьей саблей поперек уха. Федько и Тудор, побратавшись тогда в Поле, встречались еще не раз и в доме сотника, и под гостеприимными сводами старых белгородских корчм. Но вот уже два года Безух в тех краях не появлялся совсем. Хватало, видно, работы Федьковой сабле и в родных местах, на Днепре.

Тудор слегка вздохнул. Может, в одном из тех каяков, гуськом тянувшихся по лиману к прогноям, едет по весне за солью и его пропавший побратим?

Делами своими в Леричах Боур похваляться бы не стал. Шли дни, а сотник все не знал многого, что надлежало бы уже знать, тайны все еще окружали его со всех сторон. Главное же — злой диавол, которого хотел настичь здесь белгородский воитель, все еще не появился. Может, люди пыркэлаба ошиблись, ворог отправился по совсем иному пути и не помышлял сюда заезжать?