Чтение онлайн

— Как же жить, твоя милость, в неверном этом мире нам, чаящим еще послужить правде? Как прожить век достойно, коль зыбко все и трудно, меру чему сыскать?

— Мера каждого — в правде его и чести, — отвечал мессер Антонио — Цель же достойного, коль зыбок сей мир, — быть в нем стойким, являть опору правде.

— Насколько хватит крови в жилах и дыхания в груди, — подтвердил Тудор Боур.

— Достоинство же человека — в воле его, — убежденно заключил Сас. — Отними у мужа волю и не человек он более, он раб.

Как сказали прошлым вечером эти воины, хлебопашцы, философы? — подумал мессер Антонио. — Ключ к свободе — в вольности самой!

И славный Мастер заговорил о самом ценном даре, вручаемом человеку вместе е жизнью, о том, что всю жизнь приходится отстаивать каждому заслуживающему его. Свобода всегда виделась разной тюремщику и узнику, монаху и менестрелю, ремесленнику и воину, горожанину и рыцарю, зодчему и поджигателю возведенных тем построек. Одним была она для купца и другим — для лотра, одним — для патрона галеи и другим — для его гребца. И все—таки — едина она для всех и всегда.

По—разному смотрели на этот дар небес и люди, окружавшие его в замке Леричи.

Нуретдин—ага, молчаливо внимавший речам неверных со своих нар в углу, наверно, был счастлив, что вырвался из—под власти своего падишаха и начальников поменьше, из коих каждый был властен над жизнью и смертью простого сотника — османа. А ныне скорбит душой, ибо чует, что не обрел воли и здесь.

Синьор Теодоро и все его земляки свободны вольностью своей родины, ее людей. И готовы посему сложить головы, отстаивая свою землю и ее волю.

А сам он? Сохранил ли Антоиио — венецианец свободу, забравшись так далеко? Не напрасно ли доверился этому краю, с его простором и волей, оказавшимися для него приманкой в коварной западне?

Сотник Тудор думал: где же воля, которую должны добыть себе узники Леричей? Шел третий день заточения, а от друзей все не было вестей. Послал ли верных людей с перстнем сотника к пыркэлабу Шайтан—мурза? Пробился ли к товариществу своему верный друг, москвитян? Или настигла его в пути стрела степного лотра, ногайский аркан, бегущая за самкой злая стая весенних тощих волков? В темничных грезах Тудор видел две огромных дружеских руки, протягивающихся согласно навстречу одна другой с полуночной и закатной стороны. с порогов Днепра — реки и днестровского устья. Успеют ли, соединясь, вовремя друг друга пожать? Иль черная галея генуэзского пирата, опередив их, заполнит замок новыми ратниками и сделает невозможным и освобождение их, и возмездие? Спешить надо братьям на воле, спешить!

Первый чутким слухом беглеца уловил волнение в Леричах шах — заде. Вскочив на ноги, Орхан несколько мгновений стоял, приложив ладонь к уху. В темнице стало тихо. Тогда уже многие услышали беготню и крики, звон приготавливаемого оружия.

На земляной пол скатился камешек. Все вместе повернулись к малому, в две ладони, перегороженному толстым прутом оконцу. Юга на цыпочках подкрался к отдушине.

— К тебе пришли, пане сотник, — тихо сообщил он.

Тудор подошел. За окошком белело лицо Марии Сенарега, воспользовавшейся недолгою суматохой в замке, чтобы пробраться сюда.

— Там, на лимане — челны, — успела она сказать, — много челнов.

Лицо девушки исчезло, и через оконце на сотника воззрился гневный лик мессера Пьетро, ее старшего брата. Потом не стало и его. Тудор не мог уже видеть, конечно, как разъяренный фрязин ведет за руку непокорную сестру, чтобы запереть накрепко в светлице, до передачи в руки избранного ей братьями жениха.

Тудор Боур сообщил товарищам новую весть. И направился в самый темный угол помещения, откуда слышался глухой, размеренный шум.

Двое узников, постоянно сменяясь, ножами вгрызались в том месте в мягкую глину, третьи сутки готовя спасительный подкоп. Оба уступили предводителю место: сотник, по ширине своих плеч, мог работать здесь только один. Но копал за двоих, хотя трудился каждый раз дольше всех и уходил только, уступая просьбам воинов: каждому хотелось поразмяться.

Тудор взял широкий нож. Сухие комья смешанной с песком и мелким камнем глины посыпались к его ногам. Боур взрывал перед собой землю, как взаправдашний зубр, взъяренный нежданной препоной. Пот вскоре залил лицо, потек за ворот; Тудор рванул с плеч кафтан, отдал кому—то, подошедшему сзади, и комья посыпались снова. Думы лезли в голову, не спросись; давно, ох, давно не ковырял былой пахарь землю, скача все поверх, из боя в бой. Давно не бросал в нее горсти святого зерна; и вот — кромсает глину с песком под чужим жильем, проклятую сухую глину, удерживающую его в узилище. Тудор пробивает дорогу к воле и жизни — себе, друзьям, землякам. Успеет ли? Воин гнал настырные думы прочь и копал, копал, не чувствуя усталости. Вот попался камень побольше; Тудор дал ему скатиться под ноги, отодвинул назад сапогом. Вот гнилое дерево, может — корень, может — доска, нож вошел в него с сухим треском. И, раскромсав, наткнулся опять на камень. «Неужто порода?» — подумал сотник, осторожно нащупывая очертания препятствия острием, чтобы, не дай бог, не сломать драгоценного клинка, стал окапывать преграду по бокам, сверху, напоследок — и снизу. Подошло еще двое узников; втроем, кряхтя, вытащили камень из гнезда, выкатили из подкопа. Облепившая его неровности глина осыпалась, и на Тудора глянула беломраморная голова. Голова прекрасной женщины в венке густых кос. Видно, не были ложью предания о чудесных, тысячу лет назад воздвигнутых здесь эллинами многолюдных городах.

Тудор с досадой шагнул снова в наметившийся уже подземный ход, эллинские красавицы не смели ему теперь мешать. И работал, не чуя бега времени, пока Могош и мессер Антонио настойчиво не попросили его уступить им наконец почетное место.

7

Замок Леричи мал, да крепок. Между каменными зубцами сверкают на солнце шишаки латников, острия длинных копий, поблескивают жерла гакуниц, пищалей, малых, кулеврин. Заперты тяжелые ворота, опущены железные решетки, поднят мост, зажжены фитили. Суньтесь—ка, незваные, кем бы вы ни были! Отбросят, сомнут, утопят в волне.

Ратники — на стенах и малых вежах, господа — на большой. Старшие Сенарега, отец Руффиио и рыцарь Конрад фон Вельхаген с вниманием следят за неведомыми гостями. На лимане не так уж редко появляются рыбацкие челны: на здешнее рыбное изобилие приплывают, как на промысел, люди со всех концов Понта. Откуда эти и кто?

Лодки медленно, гуськом шли мимо, в доброй миле от берега. Но вот одна направилась к замку. Подгребла и развернулась, не собираясь, видимо, приставать.

— Зачем пожаловали?! — протяжно закричал с ближней башни пан Юзек Понятовский.

— Рыбу ловить, рыбу! — отвечали с челна.

— Откуда вы?!

— Из Килии!.. — прозвенел тот же голос, ясно слышный и на донжоне.

Пан Юзек повернулся к сеньорам — спросить ли еще что—нибудь? Мессер Пьетро отрицательно покачал головой. Если у гостей что—то есть на уме — о том все скоро узнают, на зеркале воды и Степи не укроешь злой каверзы. И поплыло рыбацкое смоленое суденышко, не дождавшись новых вопросов, обратно, к своим.

Челны продолжали неспешно двигаться вверх, к реке. Никаких килийцев, конечно, в той флотилии не было, плыли на десяти каяках добрые белгородцы, смелая ватага вольных людей из Четатя—Албэ и ее прилиманных слобод. Пятеро в челне сидело на виду, пятеро пряталось за бортами. На лиман пожаловала сотня молодцов.

Фряги того не знали, насчитав полсотни. Но и это показалось необычным, посещавшие ранее лиман ватаги никогда не приходили в таком числе. Медленное продвижение незнакомцев, чудилось генуэзцу и патеру, таило скрытую угрозу.

«Где же этот диавол Джироламо? — думал каждый на свой лад, — Почему заставляет себя так долго ждать?»

— Что—то, наверно, задержало синьора Гандульфи в Каффе, — подумал вслух аббат. — Моряк до сих пор никогда не опаздывал без причины.

Синьор Джироламо не задерживался без причины и теперь. Если бы патер знал, однако, по какой!