Замок ледяной розы
Шрифт:
Нет…
«Ты самая ужасная, сумасшедшая, невозможная… Я поседею с тобой когда-нибудь!..»
Не надо!..
«Если бы я только знал в тот день, когда это чудо здесь появилось, что мне теперь пожизненно нянькой для Черепашки работать… я бы закрылся у себя в комнате, не выходил оттуда и для верности еще и забаррикадировался…»
Пожалуйста… Я не хочу… не хочу его вспоминать!
«Знаешь, Черепашка – когда дама смотрит на кавалера такими глазами, он начинает чувствовать себя прекрасным принцем, которому горы свернуть по плечу».
…Это накатывает, подобно снежной лавине, которая грозит поглотить меня всю и сломать, разорвать на части. Это так больно, что хочется согнуться пополам, сжаться в комок и исчезнуть.
Каждое слово вонзается в меня, как шипы «ледяных роз Винтерстоунов», только на этот раз не в ладонь, а сразу в сердце. И я понятия н имею, откуда, из каких глубин моей памяти они явились, эти слова – но я помню каждое так, будто это было вчера.
Мой самый невыносимый, самый драгоценный кошмар, который я вытравливала из снов и своей жизни все эти годы – чтобы сегодня снова оказаться перед ним совершенно беззащитной.
…Когда темнота перед глазами светлеет и я снова могу нормально видеть, понимаю, что стою в здоровенной луже горячей воды, которая пару минут назад была горой снега.
И, наверное, нужно радоваться, что я научилась управлять своей магией… но вот только если для того, чтобы её вызвать, мне всякий раз придётся будить именно эти воспоминания, то лучше вырву из себя с корнем все свои магические способности, уничтожу их – пока они не уничтожили меня.
Я смогла пережить всё это тогда, наверное, только потому, что была ребёнком. В книгах как-то читала о том, как страшная чума столетия назад выкашивала целые города, но иногда там, где погибали взрослые, ребёнок оставался жив. Просто потому, что ребёнок гораздо более вынослив и живуч, чем кажется. А чем старше становишься, тем больше в твоей защите слабых мест. Моя, кажется, так вообще теперь решето – как бы я не убеждала себя в обратном.
Протирая глаза, к которым, наконец, возвращалось нормальное зрение, я выбралась из лужи и побрела потихоньку в дом, чтобы переодеться и высушить ноги, пока мои чудачества не обернулись простудой. Не хотелось бы, в такое-то время года.
Некстати догоняет и бьёт под дых ещё одна мысль – сейчас как раз макушка зимы. То самое заветное время, которое каждый год падает мне на голову жуткой меланхолией и потребностью не вылезать из-под одеяла круглые сутки…
И, наверное, я была слишком поглощена своими мыслями – поэтому совершенно не заметила человека, который спокойно подошёл по тропинке к самому крыльцу и занёс уже руку, чтобы постучать.
– А, мисс Кэти! Сто лет вас не видел. Подросли, похорошели! Мои внучки вам привет передают, заезжайте в гости при оказии!
Мистер Дигли. Наш почтальон. Человек, которого я с маниакальным упорством избегала так долго, что теперь удивлена, что он вообще меня помнит. И надо же было так случиться, что именно сегодня столкнулась с ним нос к носу.
– Как удачно-то, что я вас встретил! Сегодня еще в два адреса ехать, а как на зло поясницу ломит. Так что я бы уж поскорее-то в путь тронулся, если изволите… Не отдали бы вы письмо батюшке? Чаю, не станет на меня серчать – хороший он человек!
Словно во сне, гляжу на вытянутый прямоугольник плотной желтоватой бумаги с графскими вензелями, который непонятно как оказывается в моей руке. Замысловатая подпись складывается в очертания розы в круге. Адрес отправителя начинает расплываться перед глазами, и я спешу поскорее распрощаться с мистером Дигли, пока во второй раз за день не стала причиной образования неконтролируемого водного потока.
Когда я вошла в дом, папа уже спешил к входной двери. На щеке пыльное пятно – наверное, опять пытался что-то чинить из старой мебели. У него не особенно выходит.
– А где Дигли? Я сидел у окна в гостиной, слышал его голос.
– Уже ушёл. Пап… Тебе письмо. Из Замка ледяной розы.
Он осёкся и смотрел на меня несколько долгих мгновений. А потом вздохнул и взял за плечо.
– Пойдём-ка! Будем читать вместе.
У мамы как раз послеобеденный сон. У кухарки выходной. Старенькая Джоунси в своей комнате, по обыкновению вяжет или тоже дремлет. Я заходила к ней перед тем, как сбежать во двор, так что если бы ей что-то было нужно, она бы сказала. Готовить ужин ещё не скоро. Перебираю в уме все возможные причины, как бы смыться куда-нибудь незаметно и не видеть это злосчастное письмо, но не нахожу. Кажется, придётся всё же остаться.
В гостиной тихо, только напольные часы тикают тяжеленным маятником. Мягкая мебель, обитая светлой тканью в мелкий цветочек, чуть вытертая по углам, стол с кружевной скатертью, букет сухоцветов, пейзажи в овальных рамах на стене… мой взгляд скользит по этим знакомым до боли мелочам в попытке зацепиться за что-нибудь, но не находит якоря.
Наконец, папа заканчивает своё бесконечно долгое вскрытие конверта и достаёт шуршащие листки, исписанные косым размашистым почерком.
Он стоит прямо передо мной, и когда задумчиво перебирает в руках страницы письма, мне в глаза отчётливо бросаются строки на обороте последней:
«Позволь пригласить тебя и твою очаровательную дочь…»
Тут же вскакиваю.
– Пап, если это приглашение на свадьбу, наконец, – то можно я не буду слушать? А уж ехать тем более! Они же и без нас прекрасно отпразднуют, правда? А мне надо тесто на хлеб…
– Кэти, сядь! – голос папы звучит неожиданно твёрдо. Я даже не привыкла к такому тону, потому без возражений плюхаюсь обратно на диван, с которого, было, вскочила.
Он откашливается и начинает читать.
«Здравствуй, мой дорогой, бесценный друг!
В который раз сожалею, что дела поместья так долго не давали тебе навестить меня. Скучаю по нашим длинным разговорам с трубкой у камина и тем светлым дням, когда дети были ещё маленькими, а седина на висках не служила столь убедительным напоминанием того, как скоротечно время.
Кстати, о нём. Поскольку мы с тобой одногодки, ты наверняка помнишь, какая ужасная дата нависла надо мною в этом году. Я никогда не праздновал свои дни рождения, но пятьдесят – особый случай. Да-да, полвека, представить только! И мне даже страшно произносить это вслух, потому что внутри ощущаю себя всё таким же сорванцом, каким был в годы нашей с тобой учебы в Эбердин. Да что я говорю – думаю, тебе это чувство знакомо не меньше.Так вот – жена настаивает, что наше положение обязывает отметить это скромное событие с размахом, и затевает самое настоящее торжество. Хотя я подозреваю, что у её устремлений, на самом деле, куда более прозаичная причина, чем почтить седины супруга.
И здесь вынужден сообщить тебе новость, которую, к моему прискорбию, уже обсуждают чуть ли не в каждой гостиной столицы и окрестностей, а скоро, подозреваю, докатится она и до вас.
Помолвка между моим первенцем, Рональдом, и Эмбер Сильверстоун намедни была неожиданно расторгнута. Причём, можешь себе представить, по инициативе невесты! Несостоявшийся тесть моего мальчика рвёт и мечет, но ничего не может поделать, потому что отдавать невест замуж насильно запрещено королевским эдиктом ещё сто двадцать лет назад. Дочка же его наотрез отказывается от свадьбы – подозреваю, ей сильно голову задурили в этом её университете на Материке, где она вознамерилась учиться. Ума не приложу до сих пор, как ей вообще разрешили туда ехать. Впрочем, догадываюсь, что разрешения и не спрашивали – всё-таки, родовое упрямство Сильверстоунов не могло не проявиться рано или поздно и в единственной дочери графа.