Чтение онлайн

Я присела в реверансе и направилась к двери, запоздало испугавшись собственной дерзости. Я серьезно рисковала, но, к счастью, разговор сложился в мою пользу. Несмотря на злобные взгляды леди Уинтермейл, мое положение могло оказаться далеко не шатким. И последующие недели это доказали. Каждое утро я разжигала камин, королева просыпалась, и я подавала ей платок, которым она вытирала лицо, как будто не было ничего необычного в том, чтобы встречать каждый день слезами. День за днем мы следовали этому заведенному порядку. Королева произносила всего несколько слов, И я проводила в ее обществе лишь несколько минут, но моя привязанность к ней росла и набирала силу. Она излучала такое тепло, что я всем сердцем сопереживала ее беде, несмотря на огромную разницу в нашем возрасте и общественном положении. Подобно мне, она была здесь белой вороной, лишенной поддержки родных и близких, что сделало ее предметом безжалостных сплетен двора, при котором у нее не было ни единого искреннего союзника. Все же, как и моя мать, она держалась мужественно и с достоинством. Стоило ли удивляться тому, что меня так к ней влекло?

Как и предсказывала Петра, мое назначение в покои королевских фрейлин вызвало бурю жалоб, обрушенных на миссис Тьюкс моими завистницами, которые в иных обстоятельствах могли бы стать моими подругами. Антипатия других служанок была тем сильнее, что я понятия не имела о негласной иерархии, царившей в Нижнем Зале и представлявшей собой гораздо более запутанную систему, чем иерархия придворная. Однажды вечером, явившись к ужину и обнаружив скамью, на которой сидела Петра, полностью занятой, я села на свободное место за соседним столом. Сидевшие там женщины, совершенно очевидно, такие же служанки, как и я, поскольку все мы были облачены в одинаковые шерстяные платья серого цвета, молча покосились на меня, а затем переглянулись.

Я представилась, но ответом мне была гробовая тишина. В растерянности и смущении я опустила голову, уставившись в свою миску, и постаралась поесть как можно быстрее. Когда я уже выбегала из зала с раскрасневшимися от унижения щеками, меня окликнула Петра.

— Не обращай на них внимания, — беспечно заявила она, глядя, как я фартуком вытираю мокрое от слез лицо. — Все ошибаются.

— Почему они не пожелали со мной разговаривать?

— Это были швеи, — пояснила она. Увидев, что мое недоумение только усилилось, она вздохнула и принялась растолковывать: — Они считают себя лучше нас, потому что им никогда не приходилось выливать мочу из горшка. Воображают себя утонченными леди.

Я криво улыбнулась, и Петра продолжала, обрадованная моей реакцией.

— Они ведут себя так, как будто никто, кроме них, не способен даже вдеть нитку в иголку. Как будто я хотела бы целый день сидеть в швейной мастерской, согнувшись над панталонами леди Уинтермейл. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Вот посмотришь, все они станут горбуньями.

Я действительно хихикнула, и Петра потянула меня за собой, убеждая вернуться в зал. Она принялась вполголоса объяснять мне, кто, где и почему сидит. Пажи сидели рядом с камердинерами, но ни в коем случае не с лакеями. Лакеи изредка садились рядом с плотниками и другими рабочими, но если бы к ним рискнул присоединиться кто-то из конюшен, его бы встретили презрением. Исключение составлял главный конюх, чье общество для всех было честью. В качестве горничной я должна была сидеть с самыми юными и неопытными служанками. В крайнем случае мне позволялось присоединиться к старшим горничным, но если бы я стала злоупотреблять этой возможностью, меня сочли бы нахальной и самонадеянной особой. Личные служанки фрейлин сидели за отдельным столом и беседовали исключительно друг с другом, демонстративно игнорируя всех остальных.

К счастью, Петра отнеслась к моему появлению с любопытством, а не с раздражением. Похоже, половина прислуги замка состояла с ней в той или иной степени родства, и ей нравилось общаться с кем-то, чья жизнь представляла для нее какую-то новизну и загадку. Когда она расспрашивала меня о ферме, на ее лице появлялось мечтательное выражение, как будто она сожалела о том, что ей никогда не приходилось доить коров на рассвете. Я рассказала ей о маме и братьях, постаравшись сделать это максимально сжато, потому что эта рана еще кровоточила, и она оплакала их вместе со мной. Обнаружив, что я умею читать и писать, она попросила меня мочь и ей освоить грамоту. Наверное, такими и бывают сестры, — думала я, когда мы сидели рядом, склонившись над клочками пергамента, которые нам удалось выпросить у миссис Тьюкс. Без Петры моя жизнь была бы поистине жалкой, и всему, чего я добилась в замке, я в какой-то степени обязана широте ее души.

В те краткие мгновения, когда я заканчивала свою работу, а Петры готовой в любую секунду за меня вступиться, рядом не было, Околачивалась возле покоев королевы в надежде получить пусть ничтожное поручение, которое позволило бы мне ее увидеть, именно там я и столкнулась с женщиной, заинтриговавшей меня, к только ее имя сорвалось с губ Петры.

Я поклялась рассказывать свою историю, не привнося в нее позднейших впечатлений и излагая события так и в том порядке, в котором и происходили. Поэтому, хотя мне и сложно отделить ранние воспоминания о Миллисент от моего знания о том, кем она однажды для меня станет, я, не кривя душой, могу утверждать, что меня потрясла наша первая встреча. Так же, как и остальных пожилых придворных дам, я изредка видела издалека тетку короля. Хотя возраст посеребрил ее волосы и сделал дряблой кожу, он не изменил самых удивительных черт ее внешности, и она до сих пор обладала тонким прямым носом, большими серо-зелеными глазами, полными губами и широки выпуклым лбом. Она на старомодный манер зачесывала волосы и ни один локон не смягчал линии ее скул, что привлекало еще больше внимания к ее царственному липу. Она ходила уверенными шагами, звук которых подчеркивался стуком трости. Я подозревала, она пользуется ею не из необходимости, но чтобы предупреждать обитателей замка о своем приближении, предостерегая их.

Она впилась в мои глаза таким пронзительным взглядом, что игвоздила меня к месту, и я застыла, будучи не в состоянии даже присесть в реверансе, как того требовал этикет.

— Тебе что, заняться нечем? — резко поинтересовалась она. У нее был звучный хрипловатый голос, в котором отчетливо слыались властность и привычка к безоговорочному повиновению.

— Мне позволили помогать фрейлинам королевы, — не задумываясь, солгала я.

— Хм-м. — Пока я пыталась понять, осталась ли она довольна моим ответом, или этот звук выражает сомнение, она продолжала: — В таком случае помогай. Я оставила на кровати пелерину. Принеси ее мне.

— Да, мадам, — ответила я, кротко склонив голову. — Прошу прощения, но где находится ваша комната?

Миллисент резко выдохнула, раздосадованная моим невежеством.

— В Северной башне. Первая дверь на верхней площадке мраморной лестницы. Иди же.

Я не поняла ничего из того, что она произнесла, но не рискнула задавать дополнительные вопросы, опасаясь навлечь на себя ее гнев. Миллисент зашагала к покоям королевы, а я поспешила к центральной лестнице для слуг. В то время я не знала ничего о грустной истории Северной башни и не могла даже представить себе, какую ужасную роль ей суждено сыграть в моей жизни. И все же меня охватило тягостное предчувствие, когда я вошла в узкий коридор, на который указал мне один из лакеев. Во всех коридорах для слуг кипела жизнь, и только этот выглядел пустым и заброшенным.

Я списала свое беспокойство на страх разочаровать Миллисент, и этот страх только усилился, когда коридор закончился и я оказалась в большом зале. Меня тут же охватило ощущение света и простора. От остальных помещений замка Северная башня отличалась большими окнами и побеленными стенами и ничуть не походила на крепость. В нишах стояли статуи рыцарей в различных героических позах, перемежаясь с гобеленами, изображающими сцены дикой природы. Все окружающее излучало изящество и пропорциональность, которых недоставало даже покоям Ленор. Почему же здесь не живет никто, кроме Миллисент? — спрашивала я себя.

Миллисент. Я знала, что рискую навлечь на себя ее ярость, но мне не удавалось найти мраморную лестницу, о которой она говорила. Я пошла в одну сторону, затем в другую, пока окончательно не заблудилась. Мои шаги отражались от каменных стен эхом, доносившимся с самых неожиданных сторон, и мне казалось, что меня преследует враг, который оказывался то на шаг впереди, то на шаг позади. Приказав себе сохранять спокойствие, я попыталась сориентироваться при помощи окон, чтобы определить, где Северная башня соединяется с центральной частью крепости. Еще несколько поворотов, и я набрела на предмет своих поисков: лестницу, облицованную розовым мрамором. Наверху я увидела две двери. Обе были закрыты. Я поднималась по лестнице, пытаясь определить в которой из комнат живет Миллисент, но ощутимой разницы между этими дверями не было. Тут я услышала едва различимый дрожащий звук, доносящийся из-за двери справа. Я подошла поближе и поняла, что это поет женщина. Ее голос то взлетал вверх, опускался вниз, рассказывая о трагической потере. Слов я разить не могла, но в нотах слышалась грустная красота.

Я осторожно постучала в дверь и позвала:

— Эй!

Пение резко оборвалось. Я протянула руку и взялась за ручку, но гда я налегла на дверь, она не подалась. Все мое тело покрылось синой кожей от ощущения того, что за дверью кто-то стоит и страстно желает, чтобы я ушла. Внезапно меня охватило желание бегом кинуть башню, оставив позади все ее странные тайны. Я быстро шагнула к соседней двери, которая со скрипом отворилась, едва я ее толкнула. Переступив порог, я поняла, что нахожусь в комнате Миллисент.