Чтение онлайн

На наш взгляд, активизация усилий в деле ускорения полонизации объясняется неудовлетворительной результативностью предыдущих действий польских властей в этом направлении. Обратимся для подтверждения этого к результатам этносоциологических исследований, проведенных польскими учеными в 1937–1938 гг., когда изучался уровень национального сознания в двух регионах: в первом преимущество имелось население римско-католического вероисповедания (77 деревень Виленско-Трокского, Ошмянского поветов), во втором – православного вероисповедания (107 деревень из северо-восточных и восточных поветов Виленского воеводства – Дисненского, Вилейского, Воложинского, Молодечненского, Поставского, Браславского). Анкетирование на территории Виленско-Трокского и Ошмянского поветов не показало роста национального сознания местного польского населения, значительную часть которого составляли белорусы римско-католического вероисповедания. Они часто отождествляли этническую принадлежность с конфессиональной, а также государственной. Согласно результатам исследования, на территории двух указанных поветов из 52-х опрошенных деревень только в 7-ми был признан хорошим уровень национального сознания поляков. В качестве родного языка местное католическое население называло белорусский или «простой», хотя в общественной жизни ими использовался и польский язык 42 . В ходе исследования выяснилось, что православные белорусы в деревнях больше тянулись не к польской культуре, а к белорусской.

Хотя поляки не преобладали среди населения Западной Белоруссии, однако они занимали привилегированное положение в социальной структуре. Поляки составляли абсолютное большинство в полицейско-административном аппарате. В 1932 г. из 5 120 государственных чиновников и служащих местных органов управления Полесского воеводства поляков было 88 %, русских – 5,8 %, белорусов – 3,6 %, евреев и украинцев – по 1,3 % 43 . Господство поляков среди чиновников наблюдалось и в других воеводствах Западной Белоруссии. В 1930-е годы усилилась тенденция полного удаления непольских представителей из органов государственной администрации. Большинство чиновников было прислано из других регионов Польши.

Кроме чиновников, в городах жили также представители польской интеллигенции, немногочисленные торговцы, ремесленники, рабочие. Среди интеллигенции господствующее положение также занимали поляки. Например, по состоянию на 15 февраля 1932 г. национальный состав интеллигенции в Полесском воеводстве был следующим: поляки составляли 75,5 %, евреи – 9,8 %, русские – 9,5 %, украинцы и белорусы – по 2,5 % 44 . Для польской власти важное значение приобретала полонизация и окатоличивание городов, превращение их в крупные центры распространения польской культуры. Так как польская интеллигенция слабо включалась в активную общественную работу, важное значение для успешной полонизации «восточных кресов» приобрела задача воспитания из местного населения кадров интеллигенции, польской по взглядам и культуре.

В социальной структуре надежной опорой польских властей считались помещики, которые сохранили свое доминирующее положение и накануне сентября 1939 г. В этом году доля поляков среди владельцев хозяйств с площадью землевладения в 50–100 га в отдельных поветах Виленского воеводства колебалась от 66 % в Браславском повете до 97,1 % в Поставском повете. Белорусское присутствие там было незначительным – от 0,2 % в Молодечненском повете до 3,6 % в Дисненском повете 45 .

В 1937 г. в восточных воеводствах Польши количество военных осадников достигло 9–9,1 тыс. человек, а вместе с гражданскими колонистами – 16,6 тыс. человек 46 . Почти половина из них была в Волынском воеводстве (41,5 %), 21,7 % – в Новогрудском воеводстве, 13,3 % – в Виленском воеводстве, 12,6 % – в Полесском воеводстве 47 . По сравнению с колонистами-поляками земельные наделы белорусских крестьян были мизерными. В 1939 г. в Виленском воеводстве 75,9 % приобретенной в ходе парцеляции земли досталось полякам, 18,6 % – белорусам, 1,8 % – литовцам, 0,9 % – русским, 0,5 % – евреям. По средней площади приобретенной земли белорусы также отставали от поляков – 4 га против 6,8 га 48 . При нерешенности аграрного вопроса, который являлся основным для большинства западнобелорусского (преимущественно крестьянского) населения, отрицательные социальные стереотипы как в отношении помещиков, так и осадников тесно переплетались и взаимодополнялись с национальными стереотипами. Западнобелорусские крестьяне ожидали позитивных, радикальных изменений в улучшении своего положения.

Драматические события в общественно-политической жизни Советской Белоруссии в 1930-е годы еще больше усложняли неблагоприятное этнокультурное положение в западнобелорусских землях. Эти процессы существенно отличались от 1920-х годов, когда национально-культурное строительство в БССР оказывало позитивное влияние на западнобелорусское движение, защиту населением Западной Белоруссии своих социальных и национальных прав. Особенно негативное воздействие оказывали сталинские репрессии. В 1933 г. группа деятелей западнобелорусского движения (среди них были бывшие депутаты польского сейма И. Гаврилик, И. Дворчанин, С. Рак-Михайловский и др.) были привлечены к сфабрикованному ОГПУ делу «Белорусского национального центра», который якобы готовил антисоветское восстание с целью отделения Советской Белоруссии от СССР, – отмечалось в обвинительном заключении. «Это восстание должно было явиться поводом для начала фактической войны между Польшей и СССР и отторжения БССР, Полотчины, Смоленщины и Черниговщины от Советского Союза. Оперативный план восстания был разработан польским генеральным штабом…» 49 . Все действия по поддержке западных белорусов, предпринятые в республике в 1920-е годы, были оценены органами ОГПУ в качестве контрреволюционной и подрывной антисоветской работы: «Под видом переброски культурных сил для усиления белоруссизации в БССР Рак-Михайловский, Островский и их группа целыми пачками перебрасывали своих людей. … Это делалось с целью насыщения советских школ и учреждений нацдемовскими элементами, проникнутыми национализмом и убеждением о перерождении советской власти для создания контрреволюционных нацдемовских организаций» 50 . В активной помощи в переправке послов Громады из Польши в БССР «для активизации и усиления нацфашистской работы» обвиняли и народного поэта Я. Купалу 51 . В 1936–1938 гг. были репрессированы многие руководители Компартии Польши и Компартии Западной Белоруссии, которые находились в СССР. Среди жертв сталинских репрессий оказался и лидер Громады Б. Тарашкевич. Всех их безосновательно обвиняли в сотрудничестве с польской политической полицией (дефензивой), заставляли декларировать «контрреволюционный, нацдемовский» характер своей деятельности. Бывший советский дипломат А. Ульянов «признался» в том, что по указанию режима «санации» Ю. Пилсудского в БССР якобы перебрасывались антисоветские, контрреволюционные силы; «закордонное бюро» КПЗБ было превращено в «орудие Пилсудского для широких политических провокаций, для подавления и разгрома революционного движения в Западной Белоруссии» и т.п. 52 Тревожные сведения, распространявшиеся, советской печатью, радио, агитаторами КПЗБ о репрессиях в БССР против бывших лидеров западнобелорусского движения дезориентировали часть западных белорусов. На собраниях люди не верили, что бывшие белорусские послы Громады были предателями 53 . Кроме дезориентации, усиливалась идейно-политическая конфронтация в западнобелорусском движении. Под влиянием решений VII конгресса Коминтерна осенью 1935 – осенью 1936 гг. наблюдались попытки налаживания сотрудничества западнобелорусских коммунистов и белорусских христианских демократов в совместной акции в поддержку белорусских школ, однако они были пресечены польской полицией. После безосновательного роспуска в августе 1938 г. Исполкомом Коминтерна КПЗБ и Компартии Польши фактически произошла окончательная ликвидация оставшихся к этому времени немногочисленных организационных структур западнобелорусского движения. Однако даже в таких сложных условиях в обыденном сознании западных белорусов советский фактор оставался притягательным. Значительная часть из них обращала свои взоры на восток с надеждой на коренное изменение своего незавидного положения. Во многом этому способствовала и советская пропаганда, с которой всячески боролись польские власти.

Если по отношению к славянскому населению польские власти проводили политику ассимиляции, то основным средством решения еврейского вопроса считали их эмиграцию. Признавая евреев в качестве представителей чужого для поляков цивилизационного направления, польские национал-демократы (эндеки) заявляли о невозможности ассимиляции евреев. Под влиянием возрастающих антисемитских настроений в польском обществе и, особенно, под воздействием негативных последствий мирового экономического кризиса доля евреев среди эмигрантов из Польши значительно возросла – с 10,8 % в средине 1920-х годов до 36,6 % (в Полесском и Белостокском воеводствах – до 40–50 %) в средине 1930-х годов 54 . Эмиграционная волна схлынула только во второй половине 1930-х годов. По разным оценкам всего в течение 1920–1930-х годов из Польши выехало от 334 тыс. до 395,2 тыс. евреев 55 .

В 1930-е годы польские праворадикальные силы выступали за антисемитизм в области культуры и просвещения: «Несколько лет польские национальные силы проводили экономическое сражение с евреями, а теперь пришло время «культурной борьбы», которая является не менее, а даже более важной. Польская культура, искусство, литература, пресса, театр, кино находятся под мощным влиянием евреев. Поляки должны этому безотлагательно противостоять» 56 . Раздавались радикальные предложения о полном удалении евреев из вузов, различных сфер общественной жизни.

В западнобелорусских землях антисемитизм не имел такого размаха как в центральных и западных воеводствах Польши, но отдельные акции подобного характера имели место. Например, в ноябре 1931 г. проявления антисемитизма наблюдались в Виленском университете имени С. Батория, начальных школах в Барановичах 57 . 7 июня 1935 г. антисемитская акция произошла в Гродно. В конце 1936 – начале 1937 гг. антисемитские акции затронули Виленский университет имени С. Батория. Ущемление прав студентов-евреев наблюдалось в ходе предпринимаемых попыток их унизительной дискриминации – введения своеобразного «скамеечного гетто» (последних рядов в учебных аудиториях). Один из еврейских погромов, который имел сильный резонанс во всей Польше и за рубежом, состоялся в Бресте 13 мая 1937 г. Вместе с тем местная еврейская общественность боялась дальнейших антисемитский акций, которые могли лишить еврейских торговцев значительной части клиентов-христиан 58 . В октябре 1937 г. в Бресте в забастовке протеста против дискриминации евреев-студентов в польских ВУЗах участвовало только 7 еврейских промышленных предприятий (500 рабочих), несколько магазинов. Большинство местных еврейских предпринимателей опасалось, что данная акция протеста только навредит и усилит антисемитские настроения в городе 59 . Летом 1937 г. было зафиксировано усиление антисемитских настроений в Новогрудском воеводстве 60 . В сентябре 1937 г. в Гродно местные структуры польских правых партий развернули активную антисемитскую пропагандистскую кампанию 61 .

В католической прессе, изданиях эндеков евреев обвиняли в деморализации общественной жизни. Абсолютное большинство выдвинутых претензий являлось необоснованным, надуманным и даже абсурдным. Примас римско-католической церкви, кардинал А. Гленд в пастырском обращении 29 февраля 1936 г. осудил физическое насилие, однако все же признал в качестве исключения наличие добросовестных верующих евреев, предлагал отделить иудеев от христиан во всех сферах общественной жизни. В частности, он отмечал: «Надо закрываться от вредного морального влияния, т.е. бойкотировать еврейскую прессу и еврейские деморализаторские издания, но нельзя нападать на евреев, бить их, наносить увечья, унижать. В еврее также надо уважать человека и ближнего…» 62 . Это пастырское обращение вызвало острую критику в периодической печати, особенно в еврейских изданиях.

Проекты лишения евреев гражданских прав, разработанные во второй половине 1930-х годов праворадикальными, шовинистическими польскими силами, не были приняты польским руководством, только отдельные ограничительные предложения были одобрены сеймом. В 1938 г. МВД Польши оценивало евреев в качестве опасного национального меньшинства для интересов Польского государства.

В отличие от сельской местности, в городах и местечках экономические позиции принадлежали евреям. Например, в Полесском воеводстве в 1939 г. еврейских собственников в промышленности было 59,6 %, в торговле – 70,9 %, в ремесле – 76,1 %. Польское присутствие составляло там соответственно 23,7 %, 16,1 % и 9,8 %. Местные полещуки также имели слабые позиции – соответственно 15,7 %, 12,7 % и 13,9 % 63 . Из 24 229 объектов городской недвижимости в Полесском воеводстве в 1939 г. 16,3 % принадлежало полякам, 6,2 % – евреям, 36,2 % – «тутейшим» 64 . Другие пропорции были в Виленском воеводстве – в 1939 г. во владении материальными ценностями там господствовали поляки 65 . При этом воеводское управление считало, что «ликвидация еврейского элемента в городах положительно изменит их национальную структуру, создаст для поляков новые сферы занятости, т.е. укрепит польское влияние, ослабит там социальное напряжение, будет способствовать исчезновению безработицы» 66 . Белостокский воевода Г. Осташевский признавал невозможным решение еврейской проблемы в рамках одного или нескольких воеводств. Предлагалось проводить политику в отношении евреев так, чтобы «еврейскую массу и особенно молодое поколение убедить в том, что добровольная эмиграция евреев из Польши – это историческая необходимость». Г. Осташевский предлагал МВД Польши запретить евреям приобретать недвижимость в городах и деревнях; путем ограничений добиться присутствия евреев во всех сферах в соответствии с их долей среди общего количества населения; распустить все еврейские общественные организации, руководящие органы которых находились за рубежом; ограничить деятельность еврейские общины исключительно религиозными вопросами и др. 67