Чтение онлайн

Ярко окрашенная поэтическая тональность «революционного шаманства» становится «магической» практикой пост-экзотизма. Шаман – эмблематическое воплощение писателя, путешествующего в снах своих персонажей, а «Тибетская книга мертвых», или «Бардо Тедоль» («Bardo Thodol») – его настольная книга. Буддизм, как и шаманство, интересует Володина не с религиозной, а с поэтологической точки зрения. В глубинах восточной мудрости он пытается найти формы обновления западной цивилизации.

Действие произведений Володина – от «Сравнительной биографии Жориана Мюрграва» до романа «Бардо или не Бардо» – происходит в пограничной зоне между жизнью и смертью. «Последние дни Лутц Бассман провел, как все мы, – между жизнью и смертью». Персонажи пост-экзотизма путешествуют в черном тантрическом временном пространстве между смертью и последующим рождением, которое длится, согласно буддизму, 49 часов. Число 49 в тантризме магическое, означающее подготовку души к реинкарнации. «Наша литература использовала понятия циклической судьбы, смерти – не-смерти (non-mort), жизни – не-жизни (non-vie), переселения душ, реинкарнации».

В мире размытых противоречий Володина буддистское понятие реинкарнации несет двойственный философский смысл. С одной стороны, на метауровне оно воплощает механизм фальсификации коллективной и индивидуальной памяти – скрытая лоботомия, манипулирование сознанием в бесконечной череде «симулякров воскрешения и смерти» Жана Влассенко, являющегося одновременно жертвой и системы, и своей реинкарнации, в которой он стал палачом, пытал и мучил свою любимую женщину Марию Самарканд. «Нужно было долго путешествовать в центрах и лагерях, чтобы понять идею возрождения после смерти». С другой стороны, реинкарнация приобретает символическое значение связи времен – прошлого, настоящего, будущего. «Медитация, молчание, ритуализация действий, сочувствие и разделение боли, дань памяти погибшим, магическое сопровождение мертвых вплоть до возрождения».

В романах «Взгляд на оссуарий», «Пост-экзотизм в 10 уроках...», «Дондог», «Бардо или не Бардо» персонаж-писатель, как правило, мертв, но он продолжает жить в памяти других, путешествуя из одного мира в другой, из одной души в другую, создавая виртуальные, параллельные миры. Поэтика «революционного шаманства» – «концепты немого голоса, голоса основного рассказчика, контр-голоса, голоса мертвых, полихрония, нарративная остановка дыхания» – устанавливает тесную связь с поэтологическим принципом сюрреализма, «психическим автоматизмом». Достаточно сравнить определение сюрреализма во Втором манифесте Бретона и определение динамики романса в пост-экзотизме Володина. В Манифесте это выглядит так: «...смешение противоположностей – жизни и смерти, реального и воображаемого, прошлого и будущего, коммуникабельного и некоммуникабельного, высокого и низкого».

Параллельные миры Володина представляют бинарную нарративную систему, в которой «жертва является палачом, прошлое – настоящим, окончание – началом, неподвижность – подвижностью, автор – персонажем, греза – реальностью, фантом – живым, молчание – словом». «Психический автоматизм» вызывает поток образов подсознания, в лабиринтах которого таятся осколки коллективной и индивидуальной памяти. «Я пытаюсь описать внутренний мир зоны, в которой встречаются сон, сознание, индивидуальное и коллективное подсознательное. Я хочу все это объединить с памятью, которая являлась бы общей для всех», – пишет Володин. Его не интересует сюрреалистический проект тотального бунта. Он использует «психический автоматизм» для создания пластической образности параллельных миров.

«Элементы сюрреалистической замкнутости» и «Заметки о пост-экзотической замкнутости», сочиненные в соавторстве с персонажами «Оссуария», Марией Самарканд и Жаном Влассенко, – это цикл фрагментов, не обладающих никакой внешней связностью. Обрывки сновидений, воспоминаний, путешествия в лабиринтах памяти, скольжение на грани яви и сна объединены логикой клипового сознания, произвольно сближающего разнородные явления и создающего визуальные образы. Каждый фрагмент вызывает поток ассоциаций и представляет собой замкнутую статичную миниатюру, наталкивающую читателя на зрительное восприятие. В возникающих видениях отменены объективные законы; клиповое сознание создает ошеломляющие образы-картины: «шум обрел форму пятна». Зоолог Кольтрейн – получеловек, полузубр – «на месте, где были спилены рога, не видно было шрамов, но горб остался <...> его черная влажная морда подрагивала». Описание картины «На границах с криком», построенное на абсурдном сочетании обычных предметов, кажется добросовестным воспроизведением сновидения: «летящий над землей паром», «тайга и папоротниковый пляж», «шаман и лагерная стража». Фантасмагория усиливается чудовищной комбинацией реального и невероятного – женщина, смотрящая на картину, входит в нее и растворяется в ней.

Клиповая репрезентация, создающая сюрреальные феерические образы, является путеводной нитью Ариадны в путешествии по лабиринтам подсознания. «Читатели, к которым обращаются, слушатели, которым адресован шепот, диктующий романсы через стены, не нуждаются в ориентирах для путешествия в наших романсах. Они принадлежат к тюремному братству, и они с нами разделяют лабиринты, абсурдные ценности, ужасы, грезы и литературу» .

Пост-экзотизм Володина – это мир утопии, создаваемой в концлагерях и тюрьмах «бойцами проигранных сражений». «Вместо отречения они продолжают борьбу, в которой заранее побеждены, поэтому эта борьба происходит в воображении». Разрушая здравый смысл, стереотипы восприятий и однозначность суждений, Володин при помощи «черного юмора» («юмора катастроф», в его определении) обыгрывает зыбкую двойственность и парадоксальность «эгалитаристской» утопии золотого века. В виртуальных мирах персонажи-писатели пост-экзотизма ощущают безграничную внутреннюю свободу: «Мы достигли золотого века, и в наших текстах враг был лишь хрупкой тенью, мы обладали властью над жизнью и смертью <...> внешний мир был лишь литературным вымыслом, который мы формировали и разрушали по своему желанию». И в то же время это – ироническое снижение романтического пафоса утопии золотого века как временного убежища, как бегства из мира «в концентрационную систему, которая была последним неприступным редутом <...> единственным местом на земле, обитатели которого еще продолжали бороться за один из вариантов земного рая». Одержимость тюремного братства грандиозной идеей, вопреки здравому смыслу, пронизана трагической иронией ницшеанского преодоления пределов возможного – восстановить связь времен, защитить коллективную память. «Мои герои вместо отречения продолжают борьбу, в которой они заранее побеждены. Они всегда сохраняют стремление преобразовать несправедливый и уродливый мир в мир красоты и справедливости».

«Бисоциация» литературы и шаманства обусловливает критическую дистанцию к миру европейской цивилизации, порождающему бесконечные войны, конфликты и катастрофы. Воло-

дин, пытаясь найти формы спасения современной цивилизации в ксеномифологических глубинах азиатской мудрости – шаманстве и буддизме, создает новую модель метаповествования. Реконструируя такие вечные ценности, как отказ от компромиссов, независимость воина, сопротивление насилию, преданность в любви, он придает им форму «чистого слуха», визуальной образности, «прозрачного герметизма», в которой добродетели переносятся в акт письма и чтения.

А. Володина называют писателем XXI века. Его творчество – явление, не имеющее аналогов во французской литературе.

Представляют интерес и молодые писатели – П. Хак (P. Нак) и Э. Дарли (Е. Darley), пришедшие в литературу в начале XXI века. В романах П. Хака «Снайпер» и Э. Дарли «Одна из бед» («Un des malheurs»), опубликованных в 2002 г., действие происходит в горячих точках 90-х – Югославии и Руанде. Эти военные конфликты опровергают постмодернистскую эсхатологию, в частности, формулу Ф. Фукуямы о «конце истории». Совершенно очевидно, что П. Хак и Э. Дарли – наследники трагической истории XX века, продолжающие традицию А. Володина, П. Гюйота, В. Новарина, преемников традиции модернизма. На пересечении этих двух парадигм возникают новые повествовательные стратегии и формы, свидетельствуя о бесконечном развитии «творящего потока культуры», где «все переходит друг в друга, прошлое и будущее одновременно проникнуты друг другом, настоящее всегда продуктивно заключает в себе прошлое и будущее...», олицетворяя бесконечную эволюцию литературных форм.

1. Киньяр П. Лестницы Шамбора. – М., 2004.

2. Киньяр П. Секс и страх. – СПб., 2006.

3. Эшноз Ж. Я ухожу. – М., 2000.

4. Эшноз Ж. Высокие блондинки. – М., 2003.

5. Туссен Ж.-Ф. Месье. Любить. – М., 2006.

6. Володин А. Малые ангелы. – М., 2008.

7. Паскаль Б. Мысли. – М., 2005.

8. Шевякова Э.Н. Роман-метафора Ж. Эшноза «Один год»; Своеобразие топоса симуляции в романе Ж. Эшноза «Высокие блондинки» // Пятые Андреевские чтения. – М., 2007.