Чтение онлайн

В душе у Эрики царил невероятный сумбур — непонятно было, смеяться ей или плакать. Многоликий-человек самим своим присутствием в её гнёздышке напрочь лишал её равновесия, а стоило ей вспомнить его склонённую темноволосую голову, прикосновения его твёрдых губ и колючих щёк, когда он целовал ей руки, и у бедной девушки сбивалось дыхание, и грудная клетка становилась слишком тесной для её сердца. «Феликс, — прошептала она, как будто пробуя на вкус его имя. — Его зовут Феликс…» И хмыкнула: с горностаем ей было несравнимо проще! Но, как ни странно, она по-прежнему совсем его не боялась. Здравый смысл подсказывал ей, что безобидных людей в клетку и на цепь не сажают, и коль скоро Король распорядился сделать именно так, значит, были у него на то причины. Но доверие Принцессы к отцу — главное, на чём до сих пор держался её маленький мир — уже дало трещину. Трещина стремительно расширялась, и от этого было грустно, больно и страшно.

Когда Многоликий вышел из ванной, Эрика сидела на крутящемся табурете у рояля и пыталась привести в порядок волосы. Ничего не получалось: тяжёлые гладкие пряди убегали из рук, не желая соединяться в косу. Феликс застыл на пороге кабинета — прислонился плечом к косяку, остановился взглядом на Принцессе. Опять смутившись, она оставила бесполезное занятие. Открыла рот, чтобы предложить гостю скудное угощение, но он заговорил первым, волнуясь и с видимым усилием подбирая слова:

— Ваше высочество, колыбельная… Вы пели колыбельную, прежде чем… прежде чем уснули…

— Я… Да, я пела, — растерялась Принцесса. — А вы, выходит, не спали… Я думала о маме, Феликс. Это была мамина колыбельная.

— Моя мать пела мне такую же, — признался Многоликий. — То есть не совсем такую… слова были немножко другие. Но мотив — точь-в-точь… До этой ночи я считал, что она сама её придумала.

— Я тоже эту песенку слышала только от мамы. Какое странное совпадение, — пришла в замешательство Эрика. — А кто она, ваша мама?

Феликс нахмурился:

— Я не знаю, ваше высочество. У меня никого не было, кроме неё… а она никогда не рассказывала, кто она и откуда. Я боялся спрашивать. Чувствовал, что вопросы её расстроят.

— А потом она…

— Да, потом она умерла. И забрала на Небеса свою тайну — если, конечно, тайна у неё была.

— По-моему, была, — вдруг догадалась Принцесса. — О вас рассказывают, что вы росли в бедности…

— В нищете! — пожал плечами Многоликий.

— Но говорите вы совсем не как простолюдин! Мне недавно случилось общаться с портным из Икониума — это было ужасно, Феликс, я едва его понимала. А ваш индрийский, честное слово, не хуже, чем у меня.

Он кивнул:

— Это от матушки, ваше высочество, вы правы. Когда я был маленьким, я думал, она просто очень умная и смогла сама чему-то научиться… а остальные не смогли, завидуют ей и потому на неё наговаривают. Но когда подрос, понял, что соседи не врали: она была другого поля ягода. Явилась однажды в посёлок неизвестно откуда, беременная или с младенцем на руках, и поселилась там — но стать своей, кажется, даже не пыталась…

Тяжело вздохнул, подошёл к роялю и впился глазами в лицо Королевы на фотографии. Эрика, закусив губу, молча ждала, скажет ли он что-нибудь ещё.

— Вы очень похожи на её величество, — проговорил, наконец, Многоликий. — Кажется, будто на этой фотографии не она, а вы… через десять лет. А вот у моей матери с вашей нет ни малейшего сходства. Но всё же скажите: у Королевы были сёстры? Может, вам известно, что кто-то из них умер или исчез?

— Родных сестёр не было, — уверенно ответила Принцесса, своё генеалогическое древо она сумела бы нарисовать с закрытыми глазами. — Во всяком случае, я ничего о них не знаю. Мама была единственным ребёнком в семье.

— Я просто подумал, вдруг наши матери росли вместе? Может, была кузина? Воспитанница? Компаньонка? Какая-нибудь девочка по имени Магритт… Я, правда, понятия не имею, настоящее ли это имя.

— Нет, Феликс, нет, — Эрике очень хотелось ему помочь, ей жутко было даже представить, каково это — жить оторванным своих корней. Но, увы, ничего подходящего вспомнить не удавалось. — То есть кузины, конечно, есть, я с ними со всеми знакома. Но среди них нет и не было Магритт, и о том, чтобы кто-то из моих кузин пропал, я не слышала.

— Нет, значит, нет, — Многоликий снова вздохнул, — значит, просто совпало. Простите, ваше высочество. За вопросы… и за предположение.

— Не стоит извиняться, я понимаю, что… — начала было Принцесса, но тут заметила, какими глазами он смотрит на приготовленные ею тарелки, и спохватилась: — Это для вас, Феликс! Знаю, вам не хватит, но у меня здесь больше ничего нет — и не появится, пока Вальда не принесёт завтрак.

— Ваше высочество, вы сокровище! Вы опять спасли меня от смерти, — с чувством ответил он и сразу же цапнул несколько кусочков сыра. — Надеюсь, к завтраку меня здесь уже не будет. Когда обычно приходит эта ваша Вальда?

— В половине седьмого, у вас ещё есть время. Берите всё и сядьте, пожалуйста, куда-нибудь, поберегите ногу.

Феликс устроился в кресле у печки и принялся за еду, Эрика повернулась к нему спиной — то ли для того, чтобы не стеснять его своим взглядом, то ли ради собственного спокойствия. Сидеть и смотреть, как он ест — в этом была какая-то недопустимая близость. Встала с табурета, передвинула мамину фотографию, сдула с крышки рояля невидимые пылинки. Собрала книги, лежавшие в беспорядке на бюро, и поставила их на книжную полку. Проверила, есть ли чернила в чернильнице…

— У вас тут всё совсем иначе, чем я думал, ваше высочество, — раздался вдруг повеселевший голос Многоликого.

Эрика обернулась и увидела, что мужчина с мягкой усмешкой наблюдает за её действиями. Тарелка из-под сыра уже опустела, конфет стало вдвое меньше.

— Иначе? — удивлённо переспросила она. — А что вы ожидали тут увидеть? Сплошную позолоту на мебели? Хрустальную люстру? Парчовый балдахин над кроватью?

— И это тоже, — хмыкнул Феликс. — Я был уверен, что королевские особы ровно так и живут…

— Королевские особы живут по-всякому, — перебила девушка. — Лично я не люблю пышность, мне нравится, когда вещей мало и ничего не блестит…

— Но вообще-то я имел в виду другое, — продолжил её гость. — Мне казалось, королевский замок должен быть сверху донизу набит всякими магическими штучками — это же так удобно! Я думал, то немногое, что осталось в мире, хранится именно здесь, а на самом деле…

— Кое-что хранится. В закромах у Манганы, — Эрику передёрнуло от имени Потрошителя, а с лица Феликса пропала улыбка. — Но папа терпеть не может «магических штучек», по-моему, он их боится, — пояснила девушка. — И дед мой был такой же. Вы, наверное, слышали, в нашей семье до меня Одарённые не рождались лет двести — или, может, они всю жизнь скрывали свой Дар, как я. И Серафимы к нам перестали приходить давным-давно, гораздо раньше, чем ко всем остальным. Считалось даже, что королевский род проклят…

— …Пока Серафимы не исчезли совсем, — подхватил Многоликий. — Да-да, что такое об индрийских монархах я слышал.

— Вот поэтому мы и обходимся почти без магии, — развела руками Принцесса. — У меня из волшебных предметов только мамина фотография… вернее, рамка от неё. Мама сама же мне её и подарила.

— Оберег?

— Да. Очень слабый. «Материнское Сердце» папа бы дарить не позволил.

— Понятно, — отправив в рот следующую конфету, снова улыбнулся Феликс, хотел добавить что-то ещё, но передумал.