Чтение онлайн

Я, наверное, был еще совсем мальчишкой - захотел доказать Камиле каким-нибудь необычным поступком, что достоин ее расположения (слово любовь я тогда избегал употреблять). Вскоре мои намерения приобрели реальную цель вскочить на необъезженного коня из косяка, который пригнали недавно табунщики, и гордо прогарцевать на нем мимо Камили. Но я понимал, что наездник из меня никудышный, и решил сначала потренироваться на одной из дедовых смирных лошадок, Отпросившись на три дня, я отъехал подальше от нашей стоянки и приступил к делу. Первая же попытка с разбегу вскочить в седло окончилась неудачей. Мой подкрадывающийся разбег испугал кобылу, и она, нервно заржав, тронулась с места раньше, чем я добежал до нее. На ходу попасть в стремя я не смог и брякнулся на землю, едва не угодив под копыта. Пришлось менять тактику. Теперь я целился в стремя с расстояния в несколько шагов. Но и это получалось плохо. И все же мое упорство в конце концов было вознаграждено. Наверное, с сороковой попытки я научился не только точно попадать в стремя, но даже запрыгивать в седло с лету.

Пора было знакомиться с косяком. Я подъехал к пойменной луговине, где паслись кони, и начал наблюдать, выискивая лошадку покрасивее. Но за косяком следил и злой косячный жеребец. Встреча с ним не сулила ничего хорошего. Я с опаской поглядывал на этого черного демона, который как ветер, развевая гриву, носился вокруг, готовый растоптать, загрызть каждого, кто посмел бы приблизиться к его гарему. Но до чего же хорош он со своим косяком, когда стремительная лава с громом несется вперед, не зная преград! Я любовался этими дикарями и в то же время чувствовал, как мурашки бегут по спине при мысли о задуманном мной опасном предприятии. Но я был упрям и не хотел отступать. В конце концов, выбор был сделан. Дождавшись, когда рослая гнедая лошадь приблизилась к кустам тальника на берегу речки, я выскочил из своей засады и сумел-таки прыгнуть ей на спину. Она злобно заржала, сделала прыжок, но я удержался, вцепившись в гриву. Потом встала на дыбы и, потанцевав на задних копытах, прыгнула раз, другой, высоко вскидывая круп и пытаясь сбросить невесть откуда свалившегося наездника, А я тем временем изо всех сил обхватил руками скользкую от пота атласную конскую шею. Подпрыгивая и приседая, лошадка пронесла меня с сотню метров и пустилась в галоп, так, что ветер засвистел в ушах. С каждой секундой мое положение становилось все хуже и хуже. Я неудержимо сползал к левому конскому боку, обреченно цепляясь за гриву, и со страхом ждал момент, когда не смогу уже держаться и полечу на землю. Такой момент не заставил себя ждать. Я почувствовал сильный удар и глаза заволокла темнота.

Меня без сознания подобрали табунщики, которые, грозя камчами, скакали наперерез, видимо, приняв за конокрада.

Первое, что я увидел, когда очнулся, было заплаканное, страдальчески сморщенное лицо бабушки. Под ее причитания все происшедшее всплыло в моей памяти так четко, что я вновь с ужасом услышал частый стук копыт, ощутил резкий запах конского пота и неприятный, сосущий под ложечкой холодок надвигающейся беды.

Но к счастью, ничего страшного со мной не произошло, отделался ушибами. И бабушка и Бурул жалели меня, только дедушка оставался невозмутимым. Но однажды вечером, когда бабушка и Бурул хлопотали у очага возле юрты, он вдруг сказал мне:

– Доблестный джигит не тот, кто гарцует на коне, а тот, кто однажды упав, не боится снова вскочить на него.

Я часто вспоминаю эти слова и как же благодарен за них моему славному, суровому на вид и скупому на похвалы деду.

Я лежал в юрте, на мягкой постели, и мучился от мыслей о том, как теперь встречусь с Камилей. Мой мальчишеский поступок наверняка еще больше отдалит ее от меня. Я представлял ее насмешливый, презрительный взгляд и как-то в самую горькую минуту даже пожалел, что не погиб. Может хоть тогда она оценила бы меня и прониклась сочувствием.

На второй день бабушка напоила меня чаем, заваренным на каких-то успокаивающих боль травах. От этого чая мне в самом деле стало легче и после обеда я не заметил, как задремал.

Проснулся вдруг как от толчка . Рядом сидела Камиля. Взгляд ее выражал тревожное ожидание и... еще что-то такое, от чего мне стало жарко и закружилась голова.

Мы долго молчали. Потом Камиля спросила:

– Скажи честно, ты это сделал из-за меня, да?

И я сознался и уже не в силах сдержаться рассказал ей про все свои переживания и мучения.

– Глупенький, - улыбнулась она и погладила своей нежной ладошкой мою руку. От этого прикосновения я впал в такое состояние восторга, какое, наверное, бывает только, когда паришь на дельтоплане в свободном полете высоко над землей (мне приходилось наблюдать такой полет). Не знаю, как не вылетел от избытка чувств через тюндюк юрты. Может, кому-то это покажется смешным, но именно так все было тогда.

Наши отношения снова стали прежними. Теперь у меня было больше свободного времени, так как бабушка упрекнула деда за то, что чересчур много требует от внука, и я получил "вольную".

Пережитое потрясение не отвратило меня от увлечения верховой ездой. И я подумал: как было бы здорово вместе с Камилей скакать по горам и объездить все вокруг.

Она как-будто ждала, что я предложу ей именно это, и без колебаний согласилась. Я опасался, что Камиля может не справиться с лошадью и при первой выездке хотел помочь ей сесть в седло. Но она обошлась без моей помощи. Ее конь резво взял с места, а Камиля все подгоняла легкими ударами камчи и понуканиями "Чу!" "Чу!". Мы проскакали по долине из конца в конец. Наши легкие на подъем киргизские лошадки ходко вынесли нас на вершину горы и отсюда, с высоты птичьего полета, во всю ширь распахнулась панорама тихого светлого дня над долиной и холмами со сверкающей на солнце извилистой речкой, пойменными тугаями из тальника, облепихи и барбариса. Дед рассказывал, что здесь хоть и реже, чем раньше, но все еще встречаются косули, кабаны и фазаны.

Всюду, куда ни кинь взгляд, уже чувствовался исход лета. Птицы, облетывая молодь, сбивались в большие стаи. Оранжевыми плодами начали украшаться кусты шиповника и облепихи. Посвежел воздух; похолодела вода в речке и ручьях, становясь прозрачнее и приобретая снежно-бутылочный оттенок. Прокаленные летним зноем, с пожухлыми травами, каменистые южные склоны предгорий в эти предосенние дни манят к себе путников горько-пряным ароматом набравшего силу чебреца. В одну из наших прогулок, ведя коней под уздцы, мы набрели на место, где его было особенно много. Я на ходу нарвал букет розовато-лиловых цветочков на жестких стеблях и подарил Камиле.

Она понюхала и пришла в восхищение.

– Какой странный, дикий и волнующий запах! У меня от него даже голова закружилась. Давай немножко посидим здесь, - сказала она.

Я отвел лошадей к большому кусту шиповника и закрепил поводья на пучках колючих стеблей. Мы присели на теплый камень и оказались так близко, что наши плечи тесно сошлись. Я мягко привлек ее податливую руку к себе на колени....И почувствовал ответное пожатие. Тотчас жаркая волна накрыла меня с головой, я потерял дар речи и не в силах был даже пошевелиться. Трудно сказать сколько бы мы просидели так, но Камиля вдруг высвободила руку, встала и с вызовом, играя лукавой, поддразнивающей улыбкой, посмотрела на меня. Я впервые видел ее такой и на всю жизнь запомнил этот обжигающий взгляд. Теперь-то я знаю, что он означал. Но тогда я еще не был мужчиной и в своем трепетном бессилии не воспользовался случаем, дарованным судьбой.

На следующий день, сколько я ни звал, Камиля не вышла из юрты. Я обиделся и долго бродил вокруг в одиночестве. Спустя два дня мы все же встретились и немного погуляли. Камиля была задумчива и сдержана, но ни отчуждения, ни сухости я не почувствовал, зато появилось нечто новое - мягкая непринужденность и какое-то заботливое, уступчивое внимание, какое, наверное, бывает только у взрослого человека к ребенку. Так же она вела себя и в последующие встречи. Меня это смущало, злило, и наши отношения день ото дня тускнели.

Вскоре ее забрали домой, а через несколько дней настал и мой черед уезжать.

Дальнейшая жизнь не обидела меня - я познал и женщин, и любовь, и семейные узы. Но каждый раз, вдыхая неповторимый терпкий запах горного чебреца, я воскрешаю в памяти Камилю и на душу светлым облачком наплывают дорогие воспоминания, и я вижу стройную девушку с голыми загорелыми руками, и горечь сожаления по несбывшемуся туманит голову как чебрец.

Признаюсь вам, я часто любуюсь хорошенькими, грациозными в каждом своем движении девушками и завидую парням, которым они достанутся. Увы, беспощадное время все дальше отодвигает от меня очарование и прелесть молодости, доступные ей возможности осыпаются как листья в осеннем саду. А огонь желаний в душе по-прежнему не угасает, только теперь жизненная зрелость придает им более строгую и ясную огранку. Я постепенно постигаю науку понимать других и самого себя и не ропщу на природу за то, что обделяет меня, ибо не она порождает противоречия, а мы сами. В мире властвует череда ритмов, и мы должны подчиняться им и не слать проклятия, когда сами собой опадают лепестки прекрасного цветка.