Чтение онлайн

— А прямая ложь?

Керан посмотрел на него с выражением, которое Марко начинал узнавать: спокойное превосходство, не презрительное, а скорее учительское.

— Почти невозможна у нас. — Он показал на свой нос. — Мы чувствуен запах. Страх, стыд, неуверенность, возфуждение — всё это имеет хинический след. Тело не умеет нолчать, когда разун лжёт. Людей расфознавать сложнее, но я учился этону. Ты, к фримеру, сейчас фахнешь тревогой, люфофытством и чем-то, что я читаю как надежду. Ты надеешься, что я сочту тефя достойнын доверия.

Марко ощутил неприятный укол — словно его раздели и осмотрели при свете дня.

— Да. Надеюсь. Потому что говорю правду.

— Я знаю, — сказал Керан. И в его голосе Марко не услышал ни капли сомнения.

На восьмой день Керан пришёл раньше обычного. Сел, положил блокнот на стол и помолчал. Потом сказал:

— Я закончил оценку. Хочешь знать результат?

— Да.

— Твой sharr-gorn — девять. Фо нашей шкале. Девять из двадцати четырёх.

Марко ничего не понял, и это, видимо, отразилось на его лице, потому что Керан продолжил:

— Sharr-gorn — это не ум. Не образование. Не знание. Это... — он поискал латинское слово, — зрелость. Спософность заключать договоры и софлюдать их. Контроль над софственными форывами. Умение фредвидеть, как твои действия фовлияют на других, и готовность нести за это ответственность. Девятка фо нашей шкале — это norath, фервый уровень фолной договоросфософности. У нас это форог, фосле которого тефя признают взрослын. Юридически. Ниже девятки — ты рефёнок, за тебя отвечает семья. Выше — ты отвечаешь за сефя сан.

— И девять — это... хорошо?

— Для khono — на удивление высокий уровень. — И тут Керан сделал то, что Марко уже слышал от Тиссы: мурлыкнул, коротко, сухо, одними нижними голосовыми связками. Смех. — Достаточно, чтобы тефя можно фыло выпустить погулять по улице фез фриснотра взрослых. В теории.

Марко открыл рот. Закрыл.

Он не мог решить, похвалили его или оскорбили. Нарел назвал его зрелость достаточной для совершеннолетия — но сказал это тоном, каким говорят о способном ребёнке. И это «для человека» повисло в воздухе, как вежливая оговорка, за которой пряталось нечто большее.

— С кем ты меня сравниваешь?

Керан посмотрел на него. Уши его слегка развернулись в стороны — то ли удивление, то ли оценка вопроса.

— Хороший вопрос. — Он откинулся в кресле, и хвост его лёг ровнее — Марко уже замечал, что это означает готовность к длинному разговору. — С другими khono. Ты не фервый человек, которого я оценивал.

— Что?

— Фосле софытий на Rai-nel... — Он остановился на середине фразы — ты знаешь, что такое Rai-nel? Остров двух берегов. Тот, где двадцать сень лет назад ваши... фредшественники нафали на наше фоселение.

— Я знаю, что случилось, — медленно сказал он. — Не всё. Но знаю.

Керан кивнул.

— Когда ваши корафли ушли, фосле... — он поискал дипломатичное выражение и не нашёл, — фосле резни, на острове остались люди. Часть — раненые. Часть — те, кто фытался сфежать в джунгли, когда всё фошло не так. Часть — те, о ком фросто зафыли в сфешке отстуфления.

Он говорил ровно, без эмоций, но хвост его чуть подёргивался на кончике — мелкое, почти незаметное движение.

— Фервые дни фоисковые отряды фыли заняты другин. Искали наших. Фрофавших шарренов, раненых, тех, кто усфел сфежать из деревни. Когда кому-то фришла в голову идея, что стоит фоискать и живых людей... — Керан качнул головой, — их осталось ненного. Двадцать три, если фыть точнын.

Марко молчал.

— Судить их фыло невозможно. Форнально, фо нашему закону, нужно доказать, что именно этот конкретный человек совершил конкретное действие. Мы не судим груффу за фрестуфление одного, это был бы narsh-sharr — суд фо родовону фризнаку, это зафрещено. А доказать индивидуальную вину... — Керан развёл лапами, жест, который выглядел почти человеческим. — Кто из двадцати трех грязных, испуганных, фолуживых людей срезал шкуры? Кто уфивал? Кто фросто стоял рядон? Никто не ног этого установить. Сани они, конечно, отрицали всё.

— А отправить домой?

— Как? Мы не флаваен через океан. Наш закон океанов все еще действует. Отфравить их одних на деревянной лодке через океан — это снертный приговор, а не милосердие. Ваши корафли ушли и фольше не вернулись. Исфанская арнада, которая фришла фозже, фришла не за нини, да и в люфом случае, ферега она так и не достигла, нашини усилияни. Следующие двадцать шесть лет никто не возвращался.

— До нас.

— До вас. Так что их оставили. Изучали. Заодно фытались содержать в условиях, фригодных для жизни. — Он помолчал. — Это было сложнее, чем ны ожидали.

Марко слушал. Керан рассказывал — не торопясь, подбирая латинские слова с тщательностью, с какой ювелир подбирает камни.

Двадцать три человека, оставшихся на Рай-нел.

Болезни стали главной проблемой. Не только местные инфекции — люди привезли с собой свои, и в непривычном климате они развивались неожиданно. Шарренские врачи пытались помочь, но биология людей отличалась от шарренской сильнее, чем кто-либо предполагал.

— Лекарства, которые рафотают на нас, вызывали у ваших странные реакции. Одно средство от лихорадки... — Керан пошевелил ушами, сделав короткое движение назад и вперёд, — оно усфокоило лихорадку, но через три дня двое фотеряли зрение. Мы надеялись, что временно. — Он сделал паузу. — У одного зрение вернулось. У другого — нет.

— Вы пытались их лечить?

— Конечно. Они фыли офъектами изучения. Мёртвый объект не так интересен, чем живой. — сказал он спокойно. — Но кроме фолезней, фыли и другие фричины. Еда. Ны долго искали рацион. Ваш вид всеяден, это мы уже знали, но фрофорции, дофустимые растения, сфософы фриготовления — всё фриходилось выяснять на ходу. Фыли ошифки. Некоторые — с фоследствияни.