Чтение онлайн

– Для кого – для них?

– Для того, кто их… делает. Троепольский кротко вздохнул.

– Гена, мы не придумывали слоган для межрегионального слета производителей моторных масел! И рекламой этого слета не занимались. Всем остальным наплевать, что они берут за правило, а что за качество! Потребителю важно знать, что на этом масле двигатель будет работать дольше, лучше, быстрее или черт знает как!.. Оценкой качества занимается соответствующий контролирующий орган, который сертифицирует продукт. Вот орган пусть кого угодно берет за что угодно, а не мы! Госпожа Светлова, отстаньте вы от вашей собаки! Вам понятно или не понятно, что слоган никуда не годится?

– Понятно, – призналась Полина. – Мы переделаем.

– Да уж, пожалуйста. – Он взял с круглого столика распечатки будущего сайта – реклама отечественных автомобилей, – посмотрел, еще посмотрел, быстро усмехнулся и поднял глаза. Очень темные андалузские глаза за стеклами высокомерных очков.

Полина Светлова на всякий случай покрепче взялась за Гуччи.

– Все, – объявил Троепольский, – концерт окончен. Гриш, мне надо с тобой поговорить.

Сизов кивнул, не отрываясь от монитора, – он все время работал, даже на собрание приперся с лэптопом, чтобы время даром не терять. Федор ни за что не притащил бы лэп-топ. Он сидел бы на диване, занимал очень много места, не давал бы никому слушать, всех смешил, производил ужасный шум, курил, сыпал пепел на ковер, требовал кофе, минеральной воды и куриную ножку, а соскучившись, непременно встал бы и ушел.

Как Троепольский теперь без него будет?.. Коллектив потянулся в разные стороны, и Троепольский потянулся в сторону своего кабинета и был остановлен Маратом Байсаровым.

– Арсений, мне нужно тебе два слова сказать. Троепольский кивнул на свою распахнутую дверь, подхватил с круглого столика распечатки – идея ему нравилась. Веселый ушастый ослик тащил огромные тюки с поклажей, а арабский скакун в некотором отдалении наблюдал за ним с невыносимым высокомерием. Скакун был похож на кого-то, только Троепольский никак не мог сообразить, на кого именно.

– Что, Марат? – Он обошел стол, посмотрел в монитор, ткнул длинным пальцем в стоящий слева белый телефон и проговорил в его сторону: – М-м… Как вас… Шарон, сделайте мне кофе и Светловой скажите, чтобы зашла, я забыл. Что тебе, Марат?

– Макет пропал, – сказал Марат мрачно. – Уралмашевский. Ты только не ори.

– Как – пропал? – изумился Троепольский, который отродясь ни о чем таком не слыхивал. – Куда пропал? Конкуренты украли, что ли?

– Не знаю. Нет макета, и все тут.

– Да как нет?! Куда ему деться-то?!

Троепольский открыл в компьютере папку, в которой всегда лежал этот самый макет, уверенно ткнул в самую середину, компьютер моргнул, как ему показалось, с недоумением. Папки не было. Целая куча разных папок была, а уралмашевской не было.

– Подожди, – неизвестно кому велел Троепольский – то ли Марату, то ли компьютеру. – Куда он девался?

– Не знаю. – Марат обошел стол и встал у него за спиной. То, что макета не было и в компьютере Троепольского, с одной стороны, значительно облегчало его собственное положение, а с другой… С другой, он вдруг почувствовал странное беспокойство, между лопатками будто зачесалось.

Происходило что-то странное, настолько странное и необъяснимое, что ему до смерти захотелось кому-нибудь об этом рассказать.

До смерти. До смерти.

Нет, он никому и ничего не расскажет.

– А у Феди? Смотрел? Марат пожал плечами.

– Пошли посмотрим!

Федин кабинет был рядом с комнатой Полины Светловой и недалеко от приемной, в которой до последнего времени царила и правила Варвара Лаптева, родившая мальчишку – четырех килограммов весу и пятидесяти с лишним сантиметров росту – и оставившая шефу в наследство Шарон Самойленко. Светлова, Лаптева и Греков вечно секретничали, пили чаи, шушукались, и Троепольского это время от времени раздражало.

– Разгоню всю богадельню! – грозился он, но эти трое нисколько его не боялись, в отличие от всех остальных.

Нет больше богадельни. Некого разгонять. В кабинете у Феди был сказочный бедлам и бардак, только не висела на стене куртка с капюшоном, по форме напоминающим мусорное ведро, а все остальное в точности повторяло интерьеры его квартиры. На столе, как и там, красота и порядок. Посреди красоты и порядка – монитор, чуть поменьше, чем у Троепольского, но зато чуть побольше, чем у Сизова. Рядом фотография в рамке, которую Федя называл “Пес Барбос среди роз”, – четыре разновозрастные дамы, от мала до велика, а в центре он сам. Мать, тетка, сестра и племянница. Все четверо красотки, каждая в своем роде, самая невразумительная племянница – может быть, потому, что на фотографии ей лет четырнадцать. Именно в четырнадцать лет на лице почему-то преобладает странной формы нос, окруженный россыпью юношеских прыщей, губы сложены презрительно, прическа всегда нелепа, а в глазах выражение вроде: “Я так долго живу, что мне уже давно все это надоело”. У племянницы всего было с избытком – и носа, и прыщей, и повисших прядей неопределенного цвета длиной до попы, и подросткового идиотизма в томном взоре. Несмотря на это, как-то угадывалось, что и племянница станет красоткой, и Федя уверял всех, что стала, и все твердил, что “ей бы теперь жениха хорошего, а не такого придурка, как я сам!”.

Троепольский включил компьютер, но в Федино кресло садиться не стал – стоял, опершись ладонями о стол.

В компьютере не было уралмашевского макета, даже следов никаких. Троепольский посмотрел на Марата, а Марат на Троепольского.

– Чушь какая-то.

Марат промолчал. Он боялся, что, если скажет хоть слово, Троепольский как-то догадается, поймет – и тогда все, конец, недаром он сегодня принародно поклялся найти и убить того, кто…

– Ты что-нибудь понимаешь?

Марат отрицательно покачал головой и опять не сказал ни слова.

В дверях послышалось легкое цоканье, как будто мышь бежала на кончиках розовых лапок, сопение, шорох, и в Федину комнату впорхнула необыкновенная собака Гуччи в полосатом пальтеце. Увидав Троепольского и Байсарова, Гуччи сконфуженно замер на месте – раскидистые уши с прической неистово затряслись, – потоптался и ринулся прочь с видом горничной, поутру заставшей молодого господина голым.

– Полька! – заорал Троепольский. – Что ты его… ее выпускаешь?!

– Кого?!

– Да эту свою Гуччи!

– Я не выпускаю. Гуччи, Гучинька, где ты?

Придушенный, словно предсмертный писк, бросок, и в дверях появилась Полина с китайской хохлатой собакой на руках.

– Где уралмашевский макет?

– Что?

– То. Где макет?

“Вот оно, – пронеслось в голове у Полины Светловой. – Я так и знала. На что я только надеялась, когда думала, что… пронесет? Почему я на это надеялась?! Почему была уверена, что если он и догадается, то” – не сразу, не сейчас, а… когда-нибудь потом?!”

Она перехватила Гуччи, так что щекой тот припал к ее заколотившемуся сердцу. Оно колотилось так, что песик отстранился и посмотрел на нее вопросительно.

– Марат, ты так и не нашел макет?

Марат отрицательно покачал головой. Вид у него был странный, словно он последним усилием воли намертво держал себя за язык.

Намертво. Ну, конечно.

– Что значит – не нашел? Я три дня назад… – начал Арсений.

– Три дня назад он и пропал. Как раз когда Федя… Федю… Ты уехал к нему, а Марат сказал мне, что макет пропал.